Благодарный и одичалый капитанъ схватилъ его за руку и хотѣлъ выразиться въ отвѣтъ изліяніемъ своихъ изумленныхъ чувствъ, но Бонсби высвободился порывистымъ движеніемъ и, по-видимому, сдѣлалъ усиліе подмигнуть своимъ единственнымъ вращающаяся глазомъ; слѣдствіемъ такого усилія было то, что оно его едва не перекачнуло. Тогда онъ быстро отворилъ двери и направился подъ всѣми парусами на "Осторожную Клару", что было его неизмѣнною привычкой, когда онъ считалъ себя совершившимъ какой-нибудь мудреный подвигъ.
Не имѣя особеннаго желанія принимать часто гостей, капитанъ Коттль рѣшился не ходить къ Бонсби и не посылать къ нему завтра, или пока мудрецъ не изъявитъ милостиваго желанія увидѣться съ нимъ, или, еслибъ этого не случилось, пока не пройдетъ нѣкоторый промежутокъ времени. Такимъ-образомъ, съ слѣдующаго утра онъ зажилъ по-прежнему отшельникомъ и глубоко размышлялъ по многимъ утрамъ, полуднямъ и вечерамъ, о старомъ Соллѣ Джидльсѣ, о произнесенныхъ мудрымъ Бонсби касательно его приговорахъ и о надеждахъ, какія можно было питать на счетъ его возвращенія. Частыя думы объ этомъ предметѣ подкрѣпили надежды капитана Коттля; онъ ласкалъ ихъ и себя, поджидая инструментальнаго мастера у дверей -- на что онъ теперь рѣшался, пріобрѣтя такимъ страннымъ образомъ свободу -- устанавливая стулъ старика на обычномъ мѣстѣ и устроивая кабинетикъ на прежній ладъ, на случай, еслибъ дядя.Солль вдругъ къ нему явился. Въ раздумье своемъ, онъ снялъ также съ гвоздика маленькій миньятюрный портретъ Валтера, нарисованный въ тѣ времена, когда онъ ходилъ еще въ школу, чтобъ видъ его не поразилъ старика при возвращеніи. Иногда у капитана раждались предчувствія, что старый другъ его долженъ непремѣнно прійдти въ такой-то день; однажды въ воскресенье, надежды его разъигрались до того, что онъ даже заказалъ двойную порцію обѣда. Но Соломонъ Джилльсъ не являлся, а сосѣди замѣчали только моряка въ лакированной шляпѣ, который стоялъ по вечерамъ въ дверяхъ лавки и посматривалъ то въ ту, то въ другую сторону улицы,
ГЛАВА IV.
Семейныя обстоятельства.
Для человѣка съ характеромъ мистера Домби, было бы не въ порядкѣ вещей, еслибъ самовластная жосткость его нрава смягчилась отъ отпора, какой онъ встрѣтилъ въ непреклонномъ духѣ Эдиѳи, или, еслибъ холодная и крѣпкая броня гордости, въ которой онъ прожилъ весь свой вѣкъ, сдѣлалась гибче отъ постояннаго столкновенія съ надменною и презрительною небрежностію. Проклятіе такихъ характеровъ -- главная доля тяжкаго возмездія, которое они находятъ въ самихъ-себѣ -- заключается въ томъ, что если почтительность и уступчивость вздуваютъ сильнѣе ихъ дурныя качества, служа пищею, на которой эти качества вырастаютъ, то, съ другой стороны, отпоръ и непризнаніе ихъ взъискательныхъ требованій поджигаютъ ихъ не менѣе. Зло это находитъ равномѣрную поддержку своей растительной силѣ и распространенію въ противоположныхъ крайностяхъ: сладкое, или горькое, уничиженіе или гордый отпоръ, все равно -- оно все-таки порабощаетъ грудь, которую избрало своимъ трономъ; боготворимое или отвергнутое, оно владыка столь же неумолимый, какъ демонъ старинныхъ балладъ.
Относительно первой своей жены, мистеръ Домби, въ напыщенномъ высокомѣріи, держалъ себя какъ верховное существо, какимъ почти воображалъ себя. Онъ былъ для нея "мистеръ Домби" съ первой минуты, когда она его увидѣла, и остался "мистеромъ Домби" до ея послѣдняго издыханія. Онъ предъявлялъ ей свое величіе въ-теченіе всей ихъ брачной жизни, и она кротко признавала его. Онъ сидѣлъ въ неприступной напыщенности на своемъ тронѣ, а она оставалась съ неизмѣннымъ смиреніемъ на нисшей его ступени: онъ почиталъ величайшимъ благомъ жить такимъ-образомъ, предаваясь въ одиночествѣ одной постоянной мысли. Онъ воображалъ себѣ, что гордый характеръ второй жены соединится съ его собственнымъ, будетъ имъ поглощенъ и тѣмъ возвыситъ еще больше его величіе; онъ видѣлъ себя надменнѣе, чѣмъ когда-нибудь, покоривъ своей власти надменность Эдиѳи, и никакъ не допуская даже тѣни возможности сопротивленія съ ея стороны. А теперь, видя, какъ на каждомъ шагу его ежедневной жизни надменность эта возстаетъ противъ него, обращая къ нему холодное, презрительное и вызывающее на бой лицо,-- гордость его, вмѣсто того, чтобъ увянуть или поникнуть отъ такихъ ударовъ, пустила новые отпрыски, сдѣлалась сосредоточеннѣе и напряженнѣе, мрачнѣе, сердитѣе, раздражительнѣе и непреклоннѣе чѣмъ когда-нибудь.
Кто носитъ такую броню, того постигаетъ другое, не менѣе тяжкое возмездіе: броня эта непроницаема для примиренія, любви и довѣренности; она не пропускаетъ извнѣ никакого кроткаго участія, никакой нѣжности, никакихъ сердечныхъ движеній; но за то и нисколько не защищаетъ самолюбія, которое получаетъ самыя глубокія раны, и уязвимо какъ голая грудь передъ сталью. Тогда раны самолюбія болятъ такъ нестерпимо и въ нихъ зараждастся такой мучительный гной, какого не знаютъ никакія другія раны -- даже тѣ, которыя наноситъ рука гордости, одѣтая въ желѣзную перчатку, гордости слабѣйшей, обезоруженной и поверженной на землю.
Таковы были его раны. Онъ чувствовалъ ихъ ѣдкую боль въ уединеніи своихъ старыхъ покоевъ, куда теперь снова сталъ удаляться чаще и гдѣ проводилъ долгіе, одинокіе часы. По-видимому, судьба создала его гордымъ и могущественнымъ, но всегда былъ онъ жалкимъ и слабымъ тамъ, гдѣ бы хотѣлъ быть сильнѣе. Кому же суждено исполнить надъ нимъ этотъ приговоръ?
Кому? Кто овладѣлъ любовью его жены, какъ нѣкогда овладѣлъ любовью сына? Кто доказалъ ему такъ ясно эту новую побѣду, когда онъ сидѣлъ въ темномъ углу комнаты? Кто дѣлалъ малѣйшимъ своимъ словомъ то, чего не могли сдѣлать всѣ его усилія? Кто это существо, неподдержанное его любовью, вниманіемъ и заботливостью, которое выросло и сдѣлалось прекраснымъ и цвѣтущимъ, когда умирали тѣ, на комъ онъ основывалъ всѣ своя надежды? Кому тутъ быть, какъ не той самой дочери, на которую онъ часто смотрѣлъ съ безпокойствомъ въ ея осиротѣломъ дѣтствѣ, съ нѣкоторою даже боязнью, что современемъ будетъ ее ненавидѣть? Теперь предчувствіе это сбылось: онъ ненавидѣлъ дочь въ глубинѣ своего сердца.
Да, онъ опасался ненависти; но то была ненависть, хотя Флоренсу окружали еще по временамъ слабые проблески свѣта, къ которому она предстала ему въ достопамятный вечеръ возвращенія его домой съ молодою супругой. Онъ зналъ теперь, что она прекрасна; не оспоривалъ въ ней граціозности и привлекательности, и сознавался внутренно, что появленіе ея, почти, взрослой, было для него До нѣкоторой степени сюрпризомъ. Но онъ даже это обращалъ противъ нея. Въ своемъ сердитомъ и болѣзненномъ раздумье, несчастный человѣкъ, глухо постигавшій свое отчужденіе отъ всѣхъ сердецъ и неопредѣленно стремившійся къ тому, что отталкивалъ отъ себя во всю жизнь, составилъ мысленно превратную картину своихъ правъ и обидъ, и оправдывался ею противъ дочери. Чѣмъ больше достоинствъ она въ себѣ предвѣщала, тѣмъ къ большимъ притязаніямъ былъ онъ расположенъ на ея любовь и покорность. Обнаружила ли она когда-нибудь дочернюю любовь и покорность къ нему? Чью жизнь старалась она украсить -- его или Эдиѳи? Для кого были ея привлекательныя качества -- для него или для Эдиѳи? Почему онъ и она не были между собою никогда какъ отецъ и дочь? Они были всегда отчуждены другъ отъ друга. Она поперечила ему вездѣ и во всемъ. Теперь она въ заговорѣ противъ него. Самая.красота ея смягчала сердца, закаленныя противъ него крѣпче стали, и оскорбляла своимъ противоестественнымъ торжествомъ.