Можетъ-быть, во всемъ этомъ участвовалъ ропотъ заговорившаго въ груди его, чувства -- хотя пробужденнаго себялюбіемъ и сознаніемъ своего невыгоднаго положенія -- чувства того, чѣмъ бы она могла сдѣлать его жизнь. Но онъ заглушилъ отдаленный громъ шумомъ прибоя моря своей гордости. Онъ не хотѣлъ слушать ничего, кромѣ внушеніи гордости. И въ этой гордости -- грудѣ несообразностей, огорченія и добровольно-претерпѣваемыхъ пытокъ, ненавидѣлъ дочь.

Сердитому, упрямому, своенравному демону, который, владѣлъ имъ, Эдиѳь противопоставила во всей силѣ свою гордость другаго свойства. Никогда не могли бы они жить счастливо вмѣстѣ; но ничто не могло сдѣлать жизнь ихъ несчастнѣе, какъ упрямая и рѣшительная борьба такихъ элементовъ. Его гордость настаивала на поддержаніи великолѣпнаго первенства и хотѣла вынудить сознаніе ея въ этомъ превосходствѣ. Она же допустила бы замучить себя до смерти и все-таки обращала бы на него надменный взглядъ холоднаго, непреклоннаго презрѣнія. Вотъ, какъ отвѣчала ему Эдиѳь! Онъ не подозрѣвалъ, черезъ какую бурную внутреннюю борьбу прошла она прежде, чѣмъ увѣнчалась благополучіемъ супружества съ нимъ. Онъ не подозрѣвалъ, какимъ неизмѣримымъ пожертвованіемъ въ ея глазахъ было то, что она позволила ему называть себя его женою.

Мистеръ Домби рѣшился показать ей свою власть. Не должно быть ничьей воли, кромѣ его. Онъ желалъ видѣть ее гордою, но гордою за себя, а не противъ себя. Сидя одинъ и ожесточаясь болѣе и болѣе, онъ часто слыхалъ, какъ она выѣзжала и возвращалась домой, крутясь въ вихрѣ лондонской жизни, не заботясь насколько, нравится ему это или нѣтъ, и думая о его удовольствіи или неудовольствіи не болѣе, какъ еслибъ онъ былъ ея конюхомъ. Ея выспреннее и холодное равнодушіе -- его неоспоримая принадлежность, ею присвоенная -- уязвляло его больше, чѣмъ бы могло уязвить всякое другое обращеніе. Онъ рѣшился преклонить ее передъ своею великолѣпною и величавою волей.

Мысли эти давно уже бродили въ головѣ его. Однажды ночью, услышавъ ея поздній пріѣздъ домой, онъ дошелъ въ ея покоя. Она была одна, въ блестящемъ нарядѣ, и только-что воротилась къ себѣ изъ комнаты матери. Лицо ея было грустно и задумчиво, когда онъ направлялся къ ней; но она замѣтила его въ дверяхъ: взглянувъ на отраженіе этого лица въ зеркалѣ, онъ не замедлилъ увидѣть, какъ въ рамкѣ, нахмуренное чело и омраченную красоту, столь хорошо ему знакомыя.

-- Мистриссъ Домби, сказалъ онъ входя: -- я долженъ просить позволенія сказать вамъ нѣсколько словъ.

-- Завтра, былъ лаконическій отвѣтъ.

-- Нѣтъ времени удобнѣе настоящаго, сударыня, возразилъ онъ.-- Вы ошибаетесь на счетъ вашего положенія. Я привыкъ выбирать время самъ, а не ждать на это распоряженія другихъ. Вы, кажется, не совершенно понимаете, кто я и что я, мистриссъ Домби.

-- А мнѣ кажется, что я понимаю васъ очень-хорошо.

Про этихъ словахъ, она взглянула на него, а потомъ, скрестивъ на волнующейся груда свои бѣлыя руки, блестѣвшія золотомъ и брильянтами, она отвернулась.

Будь она менѣе прекрасна и менѣе величава въ своемъ холодномъ спокойствіи, она, можетъ-быть, не убѣдила бы его такъ могущественно въ невыгодности его положенія, которое поразило его гордость въ самое сердце. Но она имѣла эту силу, и онъ чувствовалъ это болѣзненно. Онъ оглянулся вокругъ себя въ комнатѣ; вездѣ были разбросаны великолѣпные уборы, дорогія принадлежности самаго роскошнаго туалета, блестящія украшенія, разбросанныя не по прихоти или безпечности (какъ-бы онъ могъ подумать), но изъ упорнаго, надменнаго пренебреженія къ цѣннымъ вещамъ -- и самолюбію его стало еще больнѣе. Цвѣточныя гирлянды, разноцвѣтныя перья, драгоцѣнные каменья, кружева, шелки, атласы -- куда бы онъ ни посмотрѣлъ, вездѣ богатства раскиданы съ презрѣніемъ; по всему видно, что ихъ ставятъ ни во что. Самые брильянты -- свадебный подарокъ -- которые нетерпѣливо поднимались и опускались на груди ея, какъ-будто жаждали разорвать замокъ, державшій ихъ вокругъ шеи, и покатиться на полъ, гдѣ бы она могла попирать ихъ ногами.