Это наводитъ мистера Фидера на исповѣдь, что онъ имѣетъ виды на Корнелію Блимберъ. Онъ увѣдомляетъ мистера Тутса, что не считаетъ ея очковъ серьёзнымъ препятствіемъ, и если докторъ согласится на благое дѣло и потомъ откажется отъ своихъ занятій, то имъ не придется голодать. По его мнѣнію, если человѣкъ заработалъ себѣ трудомъ порядочную сумму, то онъ обязанъ отказаться отъ дальнѣйшихъ, занятій по своей части; а Корнелія будетъ спутницею жизни, которою всякій мужчина можетъ гордиться. Мистеръ Тутсъ, вмѣсто отвѣта, пускается въ дикія похвалы совершенствамъ миссъ Домби и намекаетъ, что иногда ему приходило въ голову пустить себѣ пулю въ лобъ. Мистеръ Фидеръ находитъ такой поступокъ безразсуднымъ* и показываетъ ему, какъ лекарство примиряющее съ существованіемъ, портретъ Корнеліи, съ очками и прочими принадлежностями.
Такъ проводятъ вечеръ эти мирныя души. Когда вечеръ смѣнился ночью, мистеръ Фидеръ идетъ домой въ сопровожденіи Тутса, который разстается съ нимъ у самыхъ дверей доктора Блимбера. Но мистеръ Фидеръ только "на фальшивую" поднимается по лѣстницѣ: когда мистеръ Тутсъ скрылся изъ вида, онъ спускается снова и идетъ бродить по взморью одинъ и размышляетъ о своихъ планахъ и надеждахъ. Мистеръ Фидеръ слышитъ ясно, какъ волны говорятъ ему, что докторъ Блимберъ навѣрно откажется отъ педагогическихъ дѣдъ; онъ чувствуетъ романическое удовольствіе, глядя снаружи на старый домъ и мечтая, что докторъ выкраситъ, его напередъ, а потомъ подвергнетъ тщательному исправленію.
Мистеръ Тутсъ также бродитъ взадъ и впередъ около хранилища его безцѣннаго алмаза; въ жалобномъ расположеніи духа и подвергаясь подозрѣніямъ полицій, онъ смотритъ вверхъ на окно, гдѣ видѣнъ свѣтъ, который, безъ-сомнѣнія, въ комнатѣ Флоренсы. Но онъ ошибается: это комната мистриссъ Скьютонъ, Флоренса, уснувшая уже въ другой комнатѣ, видитъ себя въ кроткихъ сновидѣніяхъ среди прежнихъ сценъ, и воспоминанія прошедшаго оживаютъ передъ всю; а между-тѣмъ, фигура, которая въ угрюмой существенности замѣняетъ больнаго малютку, угасшаго въ другомъ мѣстѣ, и напоминаетъ снова -- но какъ различно!-- о смерти и тлѣніи, лежитъ тутъ, безсонная, жалкая и плаксивая. Безобразна и мертвенна лежитъ она на ложѣ не-отдыха; а подлѣ нея, въ страшно-безстрастной красотѣ, которая внушаетъ страхъ угасающимъ глазамъ больной -- сидитъ Эдиѳь. Что говорятъ волны имъ въ тишинѣ ночи?...
-- Эдиѳь, Какая тамъ каменная рука поднялась хочетъ меня ударить?
-- Нѣтъ никакой, матушка; она только въ вашемъ, воображенія.
-- Только въ моемъ воображеніи! Все только въ моемъ воображеніи... Смотри! Невозможно, чтобъ ты не видѣла!..
-- Право, матушка, нѣтъ ничего. Не-уже-ли я бы могла сидѣть спокойно, еслибъ тутъ было дѣйствительно что-нибудь подобное?
-- Спокойно? глядя на нее дико: -- теперь пропало -- а почему ты такъ спокойна? Это не фантазія, Эдиѳь. Мнѣ холодно смотрѣть на тебя, когда ты подлѣ меня.
-- Очень сожалѣю, матушка.
-- Сожалѣешь! Ты, кажется, всегда сожалѣешь... только не обо мнѣ.