Съ этимъ она расплакалась. Метая безпокойную голову со стороны на сторону на подушкѣ, она распространяется о невнимательности дочери, и о томъ, какою она всегда была матерью, и какая добрая мать старуха, которую онѣ встрѣтили, и какого холодностью дочери платятъ матерямъ за ихъ попеченія. Среди всей этой сбивчивой болтовни, она вдругъ умолкаетъ, взглядываетъ на дочь, вскрикиваетъ, что разсудокъ ея уходитъ, и прячетъ лицо и подушку.
Эдиѳь наклоняется, надъ нею съ состраданіемъ и старается успокоить ее. Больная старуха обхватываетъ ея шею обѣими руками и говоритъ съ ужасомъ во взорѣ:
-- Эдиѳь! мы скоро воротимся домой, въ Лондонъ. Ты увѣрена, что я еще ворочусь домой?
-- Да, матушка, да.
-- А что говорилъ тотъ... какъ его зовутъ, я никогда не помнила именъ -- майоръ -- то страшное слово, когда мы уѣзжала -- вѣдь это не правда? Эдиѳь! (вскрикнувъ и вытаращивъ глаза) со мною вѣдь теперь дѣлается не это?
Ночь за ночью, свѣтъ видѣнъ въ окнѣ, и фигура умирающей старухи лежитъ на постели, а подлѣ сидитъ Эдиѳь, и неугомонныя волны взываютъ неумолкно къ обѣимъ. Ночь за ночью, возни охрипли, передавая свои таинства; пыль лежитъ грудами на прибрежьи; морскія птицы поднимаются и парятъ въ воздухѣ; вѣтры и облака стремятся по своему безслѣдному пути; бѣлыя руки манятъ при лунномъ свѣтѣ въ невидимую страну, которая далеко за водами...
И все больная старуха смотритъ въ уголъ, гдѣ каменная рука -- по ея мнѣнію, часть статуи съ какого-нибудь могильнаго памятника -- поднимается, чтобъ ее ударить. Наконецъ, рука эта опускается тяжко; тогда видна на постели нѣмая старуха, съёженная и скорченная; половина ея уже мертва.
Такова фигура, размалеванная и залѣпленая, какъ-будто въ насмѣшку надъ солнцемъ, которую каждый день возятъ шагомъ въ каретѣ черезъ толпу народа; она выглядываетъ по дорогѣ и старается увидѣть "доброе старое твореніе", которое было такою матерью, и дѣлаетъ гримасы, не видя ея въ толпѣ. Такова фигура, которую часто привозятъ на взморье, гдѣ ея экипажъ останавливается; во никакой вѣтръ не навѣетъ на нее свѣжести; ропотъ моря не имѣетъ для нея утѣшительнаго слова. Она лежитъ и-прислушивается къ нему по цѣлому часу; но рѣчь волнъ для нея мрачна и безнадежна; страхъ изображается на лицѣ ея, и когда глаза блуждаютъ въ далекомъ пространствѣ, имъ представляется только широкая полоса печальной пустыни между небомъ и землею.
Флоренсу она видитъ рѣдко, а когда видитъ, то бываетъ сердита и дѣлаетъ гримасы. Эдиѳь подлѣ нея всегда и держитъ Флоренсу дальше отъ своей матери; а Флоренса, ночью, въ своей постели, трепещетъ при мысли о смерти въ такомъ образѣ; она пробуждается и прислушивается, думая, что смерть уже пришла въ домъ. Лучше, чтобъ немногіе глаза видѣли больную: дочь ея бодрствуетъ у кровати одна. Тѣнь даже на этомъ оцѣненномъ рукою смерти лицѣ, заостреніе даже этихъ осунувшихся и угловатыхъ чертъ, и сгущеніе покрывала передъ глазами въ плотность гробоваго покрова, затмившаго послѣдній тусклый свѣтъ -- наконецъ пришли. Блуждающія надъ одѣяломъ руки слабо соединяются ладонями и направляются къ дочери; а голосъ -- непохожій на ея голосъ, или на какой бы то ни было, говорящій смертнымъ языкомъ, звучитъ: "Вѣдь я тебя вскормила!"
Эдиѳь, безъ слезъ, становится на колѣни, чтобъ привести свой голосъ ближе къ поникающей головѣ и отвѣчаетъ: