ГЛАВА II.
Ночь.
Флоренса, давно проснувшись, печально замѣчала то отчужденіе, которое существовало между отцомъ ея и Эдиѳью и которое съ каждымъ днемъ увеличивалось. Съ каждымъ днемъ опытъ сгущалъ тѣнь надъ ея любовью и надеждою, пробуждалъ старое горе, уснувшее на нѣсколько времени, и давалъ чувствовать его тяжесть сильнѣе, чѣмъ прежде.
Тяжело было -- никто, кромѣ Флоренсы, не знаетъ, какъ тяжело!-- превратить въ агонію кроткую привязанность молодаго, искренняго сердца, и, вмѣсто нѣжнаго участія и заботливости, найдти суровое отвращеніе. Тяжело было чувствовать то, что чувствовало ея сердце, и никогда не знать счастія взаимности; по еще тяжеле было прійдти къ необходимости осуждать своего отца или Эдиѳь, которая такъ любила ее, и думать о своей любви къ каждому изъ нихъ, поочереди, съ боязнью, недовѣрчивостью и удивленіемъ.
И при всемъ томъ, Флоренса начала такъ поступать, и этотъ поступокъ былъ внушенъ ей чистотою души ея. Она видѣла, что отецъ былъ холоденъ и жестокъ, какъ къ ней, такъ и къ Эдиѳи, твердъ, неумолимъ, непреклоненъ. Не-уже-ли, спрашивала она себя со слезами, милая мать ея такъ же страдала отъ такого обращенія, и истомилась, и умерла? Потомъ она думала, какъ горда и надменна Эдиѳь со всѣми, кромѣ ея, съ какимъ презрѣніемъ она обходится съ нимъ, какъ далеко она держитъ себя отъ него, и что она сказала въ тотъ вечеръ, когда пріѣхала домой... И вдругъ представилось Флоренсѣ, какъ преступленіе, что она побитъ ту, которая ненавидитъ отца ея; и что отецъ ея, зная объ этомъ, долженъ думать о ней въ своей одинокой комнатѣ, какъ о безчувственномъ ребенкѣ, который съ самаго рожденія не могъ заслужить его привязанности. Первое ласковое слово, первый привѣтливый взглядъ Эдиѳи разсѣевали эти мысли и выставляли ихъ въ видѣ черной неблагодарности, потому-что кто же развеселялъ бѣдное сердце Флоренсы и былъ ея лучшимъ утѣшителемъ? Такимъ-образомъ, склоняясь на сторону ихъ обоихъ, сочувствуя несчастіямъ обоихъ и сомнѣваясь въ своихъ обязанностяхъ къ обоимъ, Флоренса, при своей распространявшейся любви, возлѣ Эдиѳи страдала болѣе, чѣмъ въ то время, когда берегла свою нераздѣльную тайну въ печальномъ домѣ, и когда ея прекрасная маменька еще не переступала черезъ порогъ его.
Одна печальная истина, превосходившая все остальное, оставалась тайною для Флоренсы. Она никогда не подозрѣвала, что Эдиѳь, своею нѣжностью къ ней, болѣе и болѣе отдаляла отъ нея отца и давала ему новыя причины къ неудовольствію. Еслибы Флоренса понимала возможность такихъ послѣдствій отъ такой причины, сколько скорби узнала бы она, какой жертвы не принесла бы она, бѣдная, любящая дѣвушка! какъ скоро и вѣрно перешла бы она къ тому Всевышнему Отцу, который не отвергаетъ любви своихъ дѣтей, не презираетъ ихъ сердецъ истерзанныхъ и измученныхъ грустью! Но случилось иначе.
Никогда ни слова не было произнесено между Эдиѳью и Флоренсою объ этихъ предметахъ. Эдиѳь сказала, что на этотъ счетъ между ними должно быть мертвое молчаніе:-- и Флоренса чувствовала, что Эдиѳь была права.
Въ такомъ положеніи было дѣла, когда отца ея привезли домой больнаго и разбитаго. Слуги отнесли его въ его комнату; Эдиѳь не подошла къ нему; при немъ не осталось никого, кромѣ Каркера, который также удалился около полуночи.
-- Чудесный онъ собесѣдникъ, миссъ Флой, сказала Сузаина Нипперъ.-- О, онъ мастеръ своего дѣла! Я бы ни за что въ свѣтѣ не подпустила его къ себѣ.
-- Милая Сузанна, прошептала Флоренса: -- перестань!