-- Мы не разстанемся, маменька? прошептала Флоренса.
-- Мы должны казаться чужими, чтобъ не разставаться, отвѣчала Эдиѳь.-- Не спрашивай меня болѣе. Ступай, Флоренса. Съ тобою неразлучны моя любовь и раскаяніе!
Она обняла ее на прощанье; ей казалось, что съ уходомъ Флоренсы улетѣлъ ея добрый ангелъ и оставилъ ее на жертву гордымъ и раздраженнымъ страстямъ, положившимъ свою печать на челѣ ея.
Съ этой минуты, Эдиѳь и Флоренса были уже не тѣ другъ для друга. Онѣ встрѣчались только за столомъ, и то при мистерѣ Домби. Тогда Эдиѳь, надменная и молчаливая, никогда на нее не смотрѣла. При Каркерѣ она старалась еще болѣе отдаляться отъ Флоренсы. Но она горячо обнимала Флоренсу, когда ей случалось встрѣчать ее одну, и часто, поздно возвращаясь домой, прокрадывалась она въ комнату Флоренсы и благословляла бѣдную дѣвушку. Флоренса сквозь сонъ слышала ея кроткія слова и чувствовала ея поцалуй на устахъ своихъ. Но это случалось все рѣже и рѣже.
Сердце Флоренсы снова начало чувствовать вокругъ себя пустоту. Какъ образъ любимаго отца мало-по-малу сдѣлался для нея чуждымъ, такъ и Эдиѳь, подобно всѣмъ, къ кому душа Флоренсы чувствовала привязанность, съ каждымъ днемъ отдалялась отъ нея, подобно блѣднѣющему призраку; мало-по-малу, пропасть между ними становилась глубже и шире, мало-по-малу нѣжность и любовь Эдной охлаждались въ борьбѣ съ ея непреклоннымъ характеромъ.
Одною только мыслью Эдиѳь старалась утѣшить себя въ своей тяжкой потерѣ. Флоренса, нетерзаемая болѣе съ одной стороны привязанностью къ матери, съ другой покорностью къ отцу, могла любить ихъ обоихъ и не быть ни къ кому изъ нихъ несправедливою. Какъ тѣнямъ своего воображенія, она могла дать имъ равныя права въ своемъ сердцѣ, не оскорбляя ихъ никакими сомнѣніями.
Такъ она и старалась дѣлать. По-временамъ, мысль о причинѣ перемѣны Эдиѳи пугала ея воображеніе; но, уже привыкнувъ къ тоскѣ и одиночеству, Флоренса болѣе не роптала.
Такимъ-образомъ, Флоренса достигла семнадцати лѣтъ. Уединенная жизнь сдѣлала ее робкою и боязливою, но не ожесточила ея кроткаго характера. Она казалась ребенкомъ по своей невинной простотѣ, женщиною -- по скромной увѣренности въ самой-себѣ и по полнотѣ чувства. И ребенокъ и женщина отражались и смѣшивались въ ея прекрасномъ лицѣ и въ нѣжной стройности Формъ, какъ-будто весна не хотѣла исчезать съ наступленіемъ лѣта, и перемѣшивала едва распустившіеся цвѣты съ ихъ полнымъ цвѣтомъ. Но въ ея дрожащемъ голосѣ, въ спокойномъ взглядѣ и въ задумчивой красотѣ было выраженіе, напоминавшее умершаго мальчика; даже совѣтъ, собиравшійся въ лакейской, шепталъ между собою то Нсе, и качалъ головами, что, впрочемъ, не мѣшало ему ѣсть и пить болѣе обыкновеннаго.
Отъ этого почтеннаго общества можно было вдоволь наслышаться о мистерѣ Домби, его супругѣ и о мистерѣ Каркерѣ, который неудачно принялъ на себя роль посредника. Всѣ оплакивали такой ходъ дѣлъ и единодушно утверждали, что причиною всего зла была мистриссъ Пипичинъ, которую никто терпѣть не могъ въ домѣ.
Обыкновенные посѣтители дома, и тѣ, которыхъ посѣщали мистеръ Домби и его супруга, считали ихъ совершенною парою, по-крайней-мѣрѣ по ихъ одинаковой гордости, и ничего болѣе о нихъ не думали. Молодая дама съ горбомъ долго не являлась послѣ смерти мистриссъ Скьюгонъ, увѣряя своихъ задушевныхъ друзей, что это семейство всегда напоминаетъ ей надгробные памятники; но, пріѣхавъ, она не нашла въ домѣ ничего предосудительнаго, кромѣ связки золотыхъ печатей, которую носилъ мистеръ Домби при своихъ часахъ. О Флоренсѣ она замѣтила, что ей не достаетъ "хорошаго тона". Многіе, пріѣзжавшіе въ домъ только по особеннымъ случаямъ, даже не знали, кто была Флоренса, и, уѣзжая, говорили: "Въ самомъ дѣлѣ? это была миссъ Домби, въ углу? Она "не дурна, но слишкомъ печальна и задумчива".