-- Здѣсь, моя радость, отвѣчалъ капитанъ.
-- О, капитанъ Коттлъ! вскричала Флоренса, съ умоляющимъ видомъ сложивъ руки.-- Спасите меня! Оставьте меня здѣсь! Пе говорите никому, гдѣ я! Со-временемъ, когда я. буду въ состояніи, разскажу вамъ, что со мною случилось. Въ цѣломъ мірѣ мнѣ не къ кому идти. Не гоните меня прочь!
-- Гпать васъ прочь, моя радость! вскричалъ капитанъ.-- Васъ, радость сердца! Постойте! Мы закроемъ ставни и запремъ дверь на ключъ!
И капитанъ, дѣйствуя съ необыкновенною живостью и рукою и крючкомъ, вышелъ, заперъ ставни и защелкнулъ за собою дверь.
Когда онъ возвратился къ Флоренсѣ, она взяла его руку и поцаловала ее. Этотъ безмолвный призывъ, эта довѣренность, невыразимая грусть, написанная на лицѣ ея, ея беззащитность и всѣ прошедшія страданія до того растрогали добраго капитана, что онъ таялъ отъ состраданія и участія.
-- Радость моя, сказалъ онъ, натирая рукою кончикъ своего носа до того, что тотъ заблестѣлъ, какъ вычищенная мѣдь: -- не говорите ни слова Эдварду Коттлю, пока совсѣмъ не успокоитесь; а это не случится ни сегодня, ни завтра. Выдать же васъ, или разсказать, гдѣ вы, я не въ состояніи, клянусь вамъ, ни за что въ свѣтѣ.
Все это капитанъ высказалъ разомъ и съ особенною торжественностью, снявъ шляпу при словѣ "клянусь вамъ", и снова надѣвъ ее по окончаніи рѣчи.
Флоренса только однимъ могла благодарить его и показать, что довѣряется ему. Прижавшись къ суровому моряку, какъ къ единственному пристанищу для своего растерзаннаго сердца, она положила голову къ нему на плечо, обвилась около его шеи, и упала бы передъ щімъ на колѣни, если бы, угадавъ ея намѣреніе, онъ не поддержалъ ея.
-- Такъ держать! сказалъ капитанъ.-- Такъ держать! Видите, моя радость, вы слишкомъ-слабы, не можете стоять; вамъ нужно опять лечь. Вотъ, такъ! Стоило видѣть, какъ капитанъ положилъ ее на софу и покрылъ сюртукомъ.
-- Теперь, продолжалъ онъ: -- вамъ нужно позавтракать, моя радость, и собакѣ также, а потомъ я отнесу васъ наверхъ, въ комнату стараго Соля Джильса, гдѣ вы уснете, какъ ангелъ.