-- Наступаетъ вечеръ, моя прелесть, сказалъ капитанъ, поднимая штору.-- Посмотрите!
Флоренса, робкая и печальная, и капитанъ съ загорѣлымъ, суровымъ лицомъ, стояли въ розовомъ свѣтѣ яснаго вечерняго неба, не говоря ни слова. Какъ ни странна была бы рѣчь, которою капитанъ передалъ бы свои чувства, онъ понималъ, что время исцѣлитъ больное сердце Флоренсы, и что лучше дать волю слезамъ ея. Поэтому капитанъ Коттль не говорилъ ни слова. Но когда онъ почувствовалъ, какъ беззащитная головка склонилась на его грубый синій рукавъ, и какъ бѣдная дѣвушка крѣпко сжала его руку, онъ также отвѣтилъ ей пожатіемъ своей грубой руки, и понялъ, какъ и его поняли.
-- Все пройдетъ, моя прелесть! сказалъ капитанъ:-- будьте повеселѣе! Я сойду внизъ и похлопочу объ обѣдѣ. Сойдете ли вы сами потомъ, или позволите снести себя Эдварду Коттлю?
Между-тѣмъ, какъ Флоренса увѣряла, что она сама въ состояніи сойдти внизъ, капитанъ оставилъ ее съ нѣкоторымъ сомнѣніемъ и тотчасъ принялся жарить дичь въ маленькой комнаткѣ. Чтобъ скорѣе кончить страшно, онъ снялъ сюртукъ, засучилъ рукава и надѣлъ лакированную шляпу, безъ которой никогда не приступалъ ни къ одному трудному или важному дѣлу.
Освѣживъ больную голову и пылающее лицо свѣжею водою, которую приготовилъ капитанъ, Флоренса подошла къ маленькому зеркалу, чтобъ поправить свои развившіеся волосы. Тогда она увидѣла на груди слѣды сердитой руки.
При этомъ видѣ, свѣжія слезы брызнули изъ глазъ ея; ей стало и стыдно и страшно; но противъ отца не питала она гнѣва. Не имѣя ни дома, ни отца, она все ему прощала, и даже мысль о прощеніи не приходила ей въ голову, потому-что она бѣжала отъ мысли о немъ, какъ бѣжала отъ него самого, и онъ какъ-будто никогда не существовалъ для нея.
Что дѣлать, гдѣ жить -- вотъ чего не знала бѣдная, неопытная дѣвушка! Иногда она неясно мечтала, что когда-нибудь найдетъ маленькихъ сестеръ, которыхъ будетъ обучать, которыя будутъ обходиться съ нею ласково, и къ которымъ она въ состояніи будетъ привязаться; онѣ выростутъ, выйдутъ замужъ, будутъ попрежнему добры къ своей старой гувернанткѣ, и, можетъ-быть, ввѣрятъ ей со-временемъ воспитаніе своихъ дочерей. Она мечтала, какъ грустно будетъ перемѣнить имя и дожить до сѣдыхъ волосъ, унося свою тайну въ могилу. Но такая будущность представлялась еще въ смутномъ и неясномъ видѣ. Она знала пока, что на землѣ у нея нѣтъ отца, и часто повторяла это, скрываясь отъ всѣхъ, кромѣ Отца небеснаго.
Ея маленькій капиталъ состоялъ изъ нѣсколькихъ гиней. На эти деньги нужно было позаботиться о гардеробѣ, потому-что она не взяла съ собою ничего изъ дома. Она была такъ разстроена, что не могла думать о томъ, какъ скоро выйдутъ эти деньги, и была еще такъ неопытна, что не могла объ этомъ безпокоиться. Она старалась успокоиться и остановить слезы; она хотѣла заставить себя вѣрить, что все это случилось за нѣсколько часовъ, а не за нѣсколько недѣль и мѣсяцевъ, какъ ей казалось, и сошла внизъ къ своему покровителю.
Капитанъ заботливо разостлалъ скатерть и дѣлалъ яичный соусъ въ маленькомъ соусникѣ, no-временамъ поливая дичину, между-тѣмъ, какъ она поджаривалась надъ огнемъ. Обложивъ Флоренсу подушками на софѣ, которую онъ нарочно придвинулъ въ теплый уголъ, капитанъ съ необыкновеннымъ искусствомъ продолжалъ свою стряпню, приготовляя горячую подливку въ другомъ соусникѣ, варя картофель въ третьемъ и безпрестанно поливая все это ложкою. Кромѣ этихъ заботъ, капитанъ поглядывалъ не небольшую сковороду, на которой самымъ музыкальнымъ образомъ кипѣли сосиски, и дѣлалъ все это съ такимъ довольнымъ видомъ, что трудно было сказать, что свѣтлѣе -- лицо его, или лакированная шляпа.
Когда обѣдъ былъ готовъ, капитанъ подалъ его съ такою же ловкостью и проворствомъ. Потомъ онъ пріодѣлся къ обѣду, снявъ лакированную шляпу и надѣвъ сюртукъ, придвинулъ столъ къ Флоренсѣ, прочиталъ молитву, отвинтилъ крючокъ, ввинтилъ вмѣсто него вилку и принялся угощать свою гостью.