-- Увидимъ, сказала Алиса.
-- Увидимъ его, отвѣчала мать.
-- Въ день страшнаго суда, сказала дочь.
-- Ты думаешь, что я впала въ дѣтство, я знаю! заворчала старуха.-- Вотъ какого уваженія дождалась я отъ своей дѣвки; но я умнѣе, чѣмъ ты думаешь. Онъ прійдетъ. Намедни, когда я дотронулась до его сюртука на улицѣ, онъ осмотрѣлъ меня, какъ гадину. Но, Боже мой, что съ нимъ было, когда я сказала ихъ имена и спросила хочетъ ли онъ знать, гдѣ они!
-- Онъ былъ разсерженъ? спросила дочь, которой вниманіе возбудилось на минуту.
-- Разсерженъ? спроси, жаждалъ ли онъ крови? Это будетъ похожѣе надѣло. Разсерженъ? Ха, ха! Назвать его только разсерженнымъ! сказала старуха, идя съ прихрамываньемъ къ шкапу и зажигая свѣчу, которая выказала во всей отвратительности движенія ея рта, когда она ставила ее на столъ.-- Скорѣе можно назвать твое лицо только сердитымъ, когда ты думаешь или говоришь о нихъ.
И въ-самомъ-дѣлѣ, въ ней было совсѣмъ другое, когда она сидѣла тихо, притаившись какъ тигрица съ пылающими глазами.
-- Тссъ! сказала старуха съ торжествующимъ видомъ.-- Я слышу шаги. Эта походка не тѣхъ людей, которые живутъ возлѣ и часто ходятъ мимо. Мы не такъ ходимъ. Мы стали бы гордиться такими сосѣдями! Ты слышишь его?
-- Мнѣ кажется, ты права, мать, тихо отвѣчала Алиса.-- Тише! Отвори дверь.
Она завернулась въ свой платокъ и стянула его около себя, между-тѣмъ, какъ старуха, кивая головою, впустила мистера Домби, который остановился, переступивъ черезъ порогъ и недовѣрчиво осмотрѣлся кругомъ.