-- Худо, сказала дочь.
-- Убьетъ ихъ? спросила старуха.
-- Онъ сумасшедшій; гордость его, обиженная, въ состояніи это сдѣлать.
Ея взглядъ былъ ярче взгляда матери, и огонь, блестѣвшій въ немъ, былъ еще диче; но лицо ея и даже губы остались безцвѣтны.
Онъ не сказали болѣе ни слова, по сѣли врозь: мать занялась своими деньгами, дочь своими мыслями, между-тѣмъ, какъ глаза ихъ сверкали въ сумеркахъ слабо-освѣщенной комнаты. Робъ спалъ и храпѣлъ. Одинъ только попугай, на котораго никто не обращалъ вниманія, былъ въ движеніи -- крутилъ и хватался за прутья клѣтки своимъ согнутымъ клевомъ, взбирался на верхъ, спускался оттуда головою внизъ, кусалъ, шумѣлъ и цѣплялся за желѣзные прутья; какъ-будто зная опасность, угрожавшую его хозяину, онъ хотѣлъ вырваться изъ клѣтки и улетѣть, чтобъ предупредить его.
ГЛАВА V.
Новое извѣстіе.
Для двухъ родственниковъ негодяя -- его отверженнаго брата и сестры, тяжесть вины его была почти болѣе ощутительна, чѣмъ для человѣка, котораго онъ оскорбилъ такъ глубоко. Любопытный и мучительный свѣтъ оказалъ мистеру Домби услугу, понудивъ его къ преслѣдованію и мщенію. Онъ возбудилъ его дѣятельность, уязвилъ его гордость, далъ единственной идеѣ его жизни новую Форму и нѣсколько удовлетворилъ его гнѣву, въ которомъ сосредоточилось все разумное его существованіе. Все упорство и непреклонность его характера, вся его мрачность и угрюмость, все преувеличенное чувство собственнаго достоинства, все завистливое расположеніе находить самомалѣйшую ошибку при оцѣнкѣ его достоинства другими, приняло одно направленіе -- какъ нѣсколько потоковъ, соединившихся въ одинъ -- и понесло его на своемъ теченіи. Самый неистовый и раздражительный человѣкъ, въ настоящемъ случаѣ, былъ бы менѣе опасенъ, чѣмъ угрюмый мистеръ Домби. Скорѣе можно было укротить дикаго звѣря, чѣмъ почтеннаго джентльмена безъ складки на накрахмаленномъ галстухѣ.
Но самая твердость его намѣренія почти замѣняла ему дѣйствіе. Пока онъ еще не зналъ объ убѣжищѣ измѣнника, мысли его были заняты другимъ предметомъ.
Братъ и сестра прежняго любимца его не имѣли этого утѣшенія; все въ ихъ исторіи, прошедшей и настоящей, давало, въ глазахъ ихъ, самое грустное значеніе его преступленію.