-- Вонъ отсюда! кричитъ мистриссъ Пипчинъ, топнувъ ногою.
Кухарка выходитъ съ чувствомъ собственнаго достоинства, къ досадѣ мистриссъ Пипчинъ, и вслѣдъ за нею вся честная компанія отправляется на кухню.
Здѣсь мистеръ Тоулинсонъ говоритъ, что, во-первыхъ, онъ предлагаетъ закусить, а послѣ закуски предложить мнѣніе, которое, вѣроятно, всѣ найдутъ приличнымъ ихъ настоящему положенію. Когда закуска была подана и очень-дружно уничтожена, мистеръ Тоулинсонъ предложилъ такое мнѣніе: что кухарка отходитъ, и что если мы не будемъ вѣрными другъ другу, то никто не будетъ вѣренъ намъ; что всѣ они долгое время жили въ этомъ домѣ и всегда старались жить въ общемъ согласіи. (При этомъ растроганная кухарка говоритъ: "слушайте! слушайте!", а мистриссъ Перчъ, набивъ полный ротъ, проливаетъ слезы.) Онъ полагаетъ, что въ настоящее время, когда отходитъ одна, должны отойдти и всѣ. Горничная удивляется такому благородному чувству и поддерживаетъ мистера Тоулинсона. Кухарка говоритъ, что она чувствуетъ всю справедливость такого поступка и надѣется, что это дѣлается не собственно для нея, но по чувству долга. Мистеръ Тоулинсонъ отвѣчаетъ, что они дѣлаютъ это дѣйствительно по чувству долга, и что теперь онъ можетъ открыто сказать, что не считаетъ приличнымъ оставаться въ домѣ, гдѣ начались торги и тому подобныя вещи. Горничная вполнѣ соглашается съ Тоулинсономъ и въ подтвержденіе разсказываетъ, какъ одинъ незнакомый джентльменъ хотѣлъ поцаловать ее на лѣстницѣ. Тутъ мистеръ Тоулинсонъ вскакиваетъ со стула, чтобъ отъискать и наказать обидчика; но дамы удерживаютъ его и стараются успокоить, говоря, что всего благоразумнѣе будетъ оставить домъ, гдѣ происходятъ такія неблагопристойности. Мистриссъ Перчъ, представляя это дѣло въ новомъ свѣтѣ, утверждаетъ, что имъ невозможно деликатнѣе поступить съ мистеромъ Домби, запершимся въ своей комнатѣ, какъ ускоривъ свой отъѣздъ. "Какъ будетъ для него тягостно" говоритъ добрая женщина: "встрѣтиться съ бѣдными слугами, которыхъ онъ до-сихъ-поръ обманывалъ, заставляя ихъ думать, что онъ очень-богатъ!" Кухарка совершенно поражена этимъ доводомъ, который мистриссъ Перчъ подтверждаетъ нѣсколькими избранными аксіомами. Оказывается несомнѣннымъ, что имъ нужно всѣмъ разойдтись. Уложили сундуки, привели извощиковъ, и къ сумеркамъ изъ всей компаніи не осталось ни одного человѣка.
Домъ, всею своею огромностью, стоитъ въ мрачной улицѣ; но онъ уже сдѣлался развалиною, и изъ него бѣгутъ мыши.
Джентльмены съ перьями и чернилами составляютъ опись вещамъ, садясь на такія вещи, которыя сдѣланы совсѣмъ не для того, чтобъ на нихъ сидѣли, и закусывая на такой посудѣ, которая устроена совсѣмъ не для ѣды, и какъ-будто находя особенное удовольствіе, дѣлая странное употребленіе изъ дорогихъ предметовъ. Вездѣ видна странная смѣсь. Тюфяки и постели валяются въ столовой; стекло и фарфоръ попали въ оранжереи; столовый сервизъ наваленъ на диванъ въ гостиной, и на мраморныхъ каминахъ валяется разный хламъ съ лѣстницъ. Наконецъ, попона съ печатнымъ объявленіемъ на ней виситъ съ балкона, а такое же объявленіе виситъ по обѣимъ сторонамъ дверей.
Въ улицу со всѣхъ сторонъ съѣзжаются экипажи. Толпы ободранныхъ вампировъ, жидовъ и христіанъ, разбрелись по дому, постукивая по богатымъ зеркаламъ, по клавишамъ великолѣпнаго рояля, пачкая картины грязными пальцами, дыша на клинки лучшихъ столовыхъ ножей, пробуя софы и кресла кулаками, тормоша пуховики, открывая и затворяя всѣ коммоды, взвѣшивая серебряныя ложки и вилки, разсматривая каждую нить полотна и суконъ и переворачивая все вверхъ дномъ. Въ цѣломъ домъ не осталось ни одного нетронутаго угла. Грязные незнакомые люди съ такимъ же любопытствомъ разсматриваютъ кухонную посуду, какъ и щегольской гардеробъ. Толстяки, въ истертыхъ шляпахъ на головъ, выглядываютъ изъ оконъ спальни и шутятъ съ друзьями на улицъ. Люди основательные и разсчетливые располагаются съ росписью въ гостиныхъ и карандашомъ дѣлаютъ отмѣтки. Два ростовщика поднимаются даже по лѣстницѣ, устроенной для спасенія при пожарѣ, и съ крыши любуются окрестною панорамою. Эта суматоха продолжается нѣсколько дней.
Въ лучшей гостиной, на прекрасныхъ полированныхъ столахъ краснаго дерева съ точеными ножками, устроена каѳедра аукціонера, и толпы оборванныхъ вампировъ, жидовъ и христіанъ, грязныхъ незнакомыхъ людей и толстяковъ въ истертыхъ шляпахъ, толпятся около нея и начинаютъ торги. Въ комнатахъ жаръ, шумъ и пыль, и надъ всѣмъ этимъ голова и плечи, голосъ и молотокъ неутомимаго акціонера. Вещи продаются однѣ за другими. Иногда являются шутки и общій шумъ. Это продолжается цѣлые четыре дня. Продается лучшая, новѣйшая домашняя мебель.
Вслѣдъ за красивыми экипажами являются возы и ваггоны и цѣлая толпа носильщиковъ. Цѣлый день люди таскаютъ разную мебель въ кабріолеты, возы и ваггоны. Кроватку маленькаго Поля увозятъ на одноколкѣ. Вывозъ изъ дома лучшей, новѣйшей домашней мебели продолжается почти цѣлую недѣлю.
Наконецъ, все замолкло. Въ домѣ не осталось ничего, кромѣ разбросанныхъ листковъ каталоговъ, пучковъ соломы и сѣна и баттареи оловянныхъ горшковъ за дверьми передней. Оцѣнщики, собравъ свои матеріалы, уходятъ. Одинъ изъ джентльменовъ, пришедшихъ съ перомъ и чернилами, въ послѣдній разъ обходитъ со вниманіемъ весь домъ, приклеивая къ окнамъ объявленіе о его продажѣ. Наконецъ, уходить и онъ. Болѣе не остается никого. Домъ стоитъ какъ развалина, и изъ него бѣгутъ мыши.
Комната, занимаемая мистриссъ Пипчинъ, равно какъ и та часть дома, гдѣ спущены шторы, избѣгли всеобщаго опустошенія. Мистриссъ Пипчинъ во все это время оставалась хладнокровною и суровою, и только изрѣдка выходила изъ своей комнаты, чтобъ взглянуть, какъ выносятъ вещи, или прицѣниться къ какому-нибудь покойному креслу. Покойное кресло осталось за мистриссъ Пипчинъ, и она сидѣла уже на своей новой собственности, когда явилась мистриссъ Чиккъ.