Я вошелъ въ старинный дворецъ, шагалъ молча по его безмолвнымъ галереямъ и заламъ совѣта, гдѣ выглядывали на меня изъ рамъ своихъ портретовъ прежніе правители этой Царицы-Водъ, и гдѣ ея побѣдоносныя галеры еще сражались и побѣждали на полотнѣ. Я бродилъ по его параднымъ и тріумфальнымъ заламъ, теперь голымъ и пустымъ, -- погруженный въ раздумье о прошедшемъ могуществѣ и величіи республики, ибо оно прошло, и прошло невозвратно. Въ это время чей-то голосъ сказалъ мнѣ со вздохомъ: "здѣсь можно еще видѣть нѣсколько остатковъ ея прежней славы и нѣсколько утѣшительныхъ причинъ теперешняго упадка!"
Мнѣ снилось, что меня повели дальше, въ страшные покои, сообщавшіеся съ тюрьмою, которые отдѣлялись отъ дворца высокимъ крытымъ мостомъ, пересѣкавшимъ узкую водяную улицу -- мостъ этотъ называется: Ponte di Sospiri, "Мостъ-Вздоховъ".
Сперва я прошелъ мимо двухъ иззубренныхъ щелей въ каменной стѣнѣ: то были "Львиныя Пасти", куда много разъ въ прежнія времена, въ ночной темнотѣ, опускались безъ именные доносы на людей невинныхъ, обвиненныхъ передъ злобнымъ, неумолимымъ "Совѣтомъ-Десяти". Сердце мое замерло, когда я очутился въ залѣ, куда призывались для допроса несчастные, когда увидѣлъ дверь, въ которую выводили приговоренныхъ -- дверь, никогда незапиравшуюся за человѣкомъ, которому бы предстояли жизнь и надежда!
Сердце мое было поражено еще сильнѣе, когда съ факеломъ въ рукѣ спустился я изъ дневнаго свѣта въ два ряда, одинъ подъ другимъ, могильныхъ, ужасныхъ, душныхъ каменныхъ келлій. Онѣ были совершенно-темны. Въ толстой стѣнѣ каждой бы по пробито отверстіе, въ родѣ бойницы, гдѣ въ прежніе годы, ежедневно на полчаса, ставился факелъ, освѣщавшій плѣнникамъ внутренность ихъ темницъ. Несчастные пользовались его кратковременнымъ мерцаніемъ и выцарапали или вырѣзали на почернѣвшихъ стѣнахъ разныя надписи. Я видѣлъ ихъ. Мысли узниковъ, начертанныя какимъ-нибудь ржавымъ гвоздемъ, пережили многими поколѣніями ихъ самихъ и ихъ душевныя муки.
Мнѣ показали одну келлью, въ которой никто не оставался болѣе сутокъ; она предназначалась входившимъ въ нее обреченнымъ мертвецамъ. Подлѣ нея была другая, куда въ полночь приходилъ исповѣдникъ -- монахъ въ темномъ одѣяніи, накрытый капюшономъ, страшный даже среди бѣлаго дня; но въ полночь, въ этой гробовой темницѣ, онъ былъ гасителемъ послѣдней надежды и вѣстникомъ убійства. Нога моя опиралась на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ прежде, въ тотъ же мертвенный часъ, удавливали трепещущаго узника. Рука моя коснулась той самой низкой и зловѣщей двери, черезъ которую выносили неуклюжій мѣшокъ, погружаемый въ лодку, которая отгребала и выбрасывала его туда, гдѣ дерзновеніе закинуть неводъ наказывалось смертью.
Вокругъ этой неумолимой твердыни и отчасти надъ нею, текла вода, заставлявшая меня считать все видѣнное и осязаемое мною страшнымъ сновидѣніемъ: она обмывала снаружи ея стѣны, покрывала ее сыростью и плѣсенью внутри; набивала въ щели и трещины мокрыя травы и всякую грязь, какъ-будто камни и рѣшетки имѣли еще подозрительныя отверстія, которыя нужно было заткнуть; она служила гладкою дорогою трупамъ тайныхъ жертвъ неумолимой политики -- дорогою, исполненною готовности служить убійству, потому-что теченіе ея сопутствовало и предшествовало увозимымъ тѣламъ, подобно безчеловѣчному слугѣ государственной инквизиціи.
Когда я выходилъ изъ дворца по лѣстницѣ, называемой "Лѣстницею-Гигантовъ", въ воображеніи моемъ мелькнуло воспоминаніе объ одномъ отрекавшемся старцѣ {Дожѣ Фоскари.}, который спускался по ней медленно и трепетно, между-тѣмъ, какъ въ душѣ его тяжко отдавался гулъ колокола, возвѣщавшаго избраніе его преемника. Потомъ я отвалилъ въ одной изъ темныхъ лодокъ и скользилъ по водѣ до стариннаго арсенала, охраняемаго четырьмя мраморными львами. Сонъ мой сдѣлался еще чудовищнѣе и сверхъестественнѣе, когда я разглядѣлъ на тѣлѣ одного изъ этихъ стражей слова и надписи, начертанныя на немъ въ неизвѣстное время и на неизвѣстномъ языкѣ, такъ-что смыслъ ихъ оставался для всѣхъ людей таинственной загадкой.
Въ арсеналѣ или адмиралтействѣ уже не раздавался звукъ молотовъ и кораблестроительныхъ инструментовъ, потому-что могущество города, какъ я сказалъ уже, давно исчезло. Онъ казался обломкомъ корабля, сокрушеннаго бурнымъ-моремъ и носимаго волнами; на немъ развѣвались чуждые флаги, а на рулѣ стояли чужестранцы. Великолѣпной барки, на которой, въ прежніе годы, пышно выѣзжалъ глава республики для обрученія съ моремъ, тутъ уже не было; вмѣсто нея, стояла раззолоченая модель, сооруженная изъ воспоминаній прежняго величія города: она говорила о протекшихъ временахъ почти такъ же краснорѣчиво (такъ смѣшиваются во прахѣ слабые и сильные!), какъ массивные столбы, своды и крыши, воздвигнутые для защиты отъ непогодъ величавыхъ галеръ и кораблей, которыхъ давно уже нѣтъ ни на стапеляхъ, ни на водахъ.
Тамъ была также оружейная, разграбленная и обобранная, во все-таки оружейная. Отнятое у Турковъ грозное знамя висѣло съ древка въ душномъ воздухѣ клѣтки, въ которую его заключили. Богатые панцыри и латы, нѣкогда служившіе знаменитымъ воинамъ, лежали здѣсь грудами, вмѣстѣ съ копьями, мечами, кинжалами, палицами, луками, бердышами, колчанами стрѣлъ, арбалетами, щитами и тяжелыми сѣкирами; тутъ же были стальныя бляхи съ вычурными насѣчками, предназначенныя для того, чтобъ боевые кони казались чудовищами, облеченными въ металлическую чешую; тутъ было между прочимъ одно оружіе съ пружиною (которое удобно можно было носить за пазухою), предназначенное для исполненія своей обязанности безъ шума -- для пораженія людей напитанными ядомъ остріями.
Тамъ же я видѣлъ одну коморку, наполненную проклятыми орудіями пытки, замысловато-изобрѣтенными для того, чтобъ скорчивать, сдавливать, язвить и разможжать человѣческіе члены, терзать и казнить людей муками тысячи смертей. Передъ нею стояли два желѣзные шлема съ нагрудниками: они надѣвались плотно на головы страдальцевъ; на каждомъ было по небольшому выступу, въ видѣ наковальни, на которую демонъ-мучитель могъ удобно опираться локтемъ и внимать воплямъ и показаніямъ запертаго внутри этого инструмента мученика. Они имѣли такое страшное подобіе съ человѣческимъ образомъ -- были такими вѣрными снимками покрытыхъ потомъ, скорченныхъ страданіемъ человѣческихъ лицъ, что невозможно было предполагать ихъ гладкими и пустыми извнутри. Казалось, меня преслѣдовали страшныя, заключавшіяся въ нихъ искривленныя, изъязвленныя остріями лица, когда я, усѣвшись снова въ лодку, поѣхалъ къ публичному гулянью или саду на водѣ, гдѣ увидѣлъ траву и деревья. Я забылъ обо всемъ, что меня незадолго такъ сильно взволновало, погруженный въ созерцаніе заката солнца, ярко отражавшагося на колыхавшейся водѣ; передъ мною на небѣ и на водѣ багровый румянецъ; позади, весь городъ, освѣщенный пурпуровымъ сіяніемъ.