Удивленный и очарованный такимъ дивнымъ сновидѣніемъ, я не думалъ о времени и не замѣчалъ его полета. А между-тѣмъ, проходили дни и ночи; я все видѣлъ себя на водѣ, сіяло ли высоко солнце, или мерцали лучи лампъ на гладкой поверхности, которая плескала на скользкія стѣны домовъ и набережныхъ, и по которой черная лодка моя быстро носилась вдоль волшебныхъ улицъ.
Иногда, останавливаясь у дверей храмовъ и обширныхъ дворцовъ, я входилъ въ нихъ, скитался изъ залы въ залу, изъ прохода въ проходъ, по лабиринтамъ великолѣпныхъ алтарей и памятниковъ древности; въ валахъ этихъ ветшали старинныя мебели и украшенія, полувеличественныя, полууродливыя. Тамъ висѣли картины, исполненныя такой красоты и выразительности, запечатлѣнныя такою страстью, силою, истиной, что онѣ казались молодыми и свѣжими существенностями среди толпы замогильныхъ призраковъ. Я мысленно окружалъ эти картины всѣми знаменитостями прежнихъ дней города -- его красавицами, тиранами, военачальниками, патріотами, купцами, придворными, духовными; даже самые камни, кирпичи и площади ожили снова въ моемъ воображеніи и помолодѣли на цѣлыя столѣтія. Потомъ, спускаясь къ водѣ по мраморнымъ ступенямъ какого-нибудь крыльца, я снова садился въ лодку и продолжалъ наслаждаться своимъ сновидѣніемъ.
Я ѣздилъ по тѣснымъ водянымъ закоулкамъ, гдѣ плотники, сидя въ своихъ мастерскихъ и работая стругомъ и долотомъ, выбрасывали въ воду легкія стружки, которыя колыхались на ней неподвижно, какъ морскія травы, или уносились прочь теченіемъ. Я ѣздилъ мимо отворенныхъ дверей, заплеснѣлыхъ и гнилыхъ отъ вѣчной сырости, сквозь которыя мѣстами ярко зеленѣли скудные виноградные кусты, бросавшіе странныя тѣни отъ своихъ трепетныхъ листьевъ,-- мимо набережныхъ и террассъ, гдѣ ходили взадъ и впередъ женщины подъ граціозно-накинутыми покрывалами, или грѣлись на солнцѣ лѣнивые жители, развалившись на плитахъ и ступеняхъ крылецъ,-- мимо мостовъ, гдѣ также скитались праздношатающіеся, или глядѣли черезъ перила на воду,-- подъ каменными балконами, нависшими надъ каналомъ съ высоты, отъ которой закружилась бы голова, и украшавшими величавыя окна величавѣйшихъ домовъ,-- мимо садовъ, театровъ, храмовъ, чудныхъ громадъ готической и мавританской архитектуры, надъ которыми истощались самыя игривыя фантазіи всѣхъ странъ и всѣхъ временъ,-- мимо строеній высокихъ и низкихъ, черныхъ и бѣлыхъ, прямыхъ и искривленныхъ, величавыхъ и жалкихъ, ветхихъ и бодрыхъ. Наконецъ, извиваясь нѣсколько времени въ перепутанной кучѣ барокъ и лодокъ, я вынесся въ Большой-Каналъ! Тамъ, въ безпорядочныхъ мечтахъ сповидѣнія, я видѣлъ стараго Шейлока, бродившаго взадъ и впередъ по мосту, усыпанному лавками, и жужжавшему отъ человѣческаго говора; видѣлъ наклонившійся изъ окна женскій образъ, въ которомъ мнѣ казалось, что я узнаю Дездемону... Мнѣ чудилось, что духъ Шекспира блуждаетъ по городу и носится по его водянымъ улицамъ.
Ночью, когда двѣ лампады, зажженныя благочестивыми руками, теплились передъ образомъ Богоматери около самаго верха въ одной галереѣ, окружавшей снаружи старинный соборъ, мнѣ воображалось, что вся большая Площадь-Крылатаго-Льва горѣла веселыми огнями и подъ всѣми ея арками толпились люди, тогда-какъ другія толпы развлекались въ великолѣпныхъ кофейняхъ, открытыхъ цѣлую ночь на пролетъ. Когда мѣдные исполины били часъ полуночи въ колоколъ, мнѣ казалось, что вся жизнь, все движеніе города сосредоточивались здѣсь; отгребая прочь и проносясь мимо безмолвныхъ набережныхъ, я видѣлъ только изрѣдка спящихъ лодочниковъ, завернувшихся въ плащи и развалившихся во всю длину на камняхъ. Но подлѣ всѣхъ набережныхъ, церквей, дворцовъ, темницъ, плескаясь о ихъ подножія и наполняя собою всѣ улицы, переулки и закоулки, текла вода; безшумно и бдительно окружала она ихъ своими изгибами, какъ старый удавъ: мнѣ казалось, какъ-будто она выжидаетъ времени, когда люди будутъ смотрѣть въ глубины ея и отъискивать слѣда камней, изъ которыхъ былъ сложенъ гордый городъ, нѣкогда называвшій себя Царицею-Водъ.
Вода унесла на своихъ волнахъ и меня, пока я не пробудился на старинной площади Вероны. Много и много разъ думалъ я объ этомъ странномъ видѣніи на морѣ: я съ удивленіемъ спрашивалъ себя, дѣйствительно ли оно существуетъ и дѣйствительно ли имя ему -- Венеція!
Черезъ Верону, Мантую и Миланъ, по Симплонской Дорогѣ, въ Швейцарію.
Я почти боялся ѣхать въ Верону, чтобъ не потеряться тамъ съ Ромео и Джюльеттой; но всѣ опасенія мои исчезли, когда я увидѣлъ себя на старинной рыночной площади этого города. Она такъ живописна, мечтательна и странна, окружена такими необычайно-разнообразными и фантастическими зданіями, что нельзя желать ничего лучшаго даже въ сердцѣ этого романтическаго города, сцены дѣйствія самой романтической и прелестной пьесы.
Первые шаги мои направились естественнымъ образомъ отъ площади къ дому Капулетовъ, низверженному превратностями судьбы до низкой степени жалкаго трактиришка. Шумные веттурини и грязныя телеги оспоривали другъ у друга обладаніе дворомъ, на которомъ можно было увязнуть въ грязи по колѣно; сверхъ-того, тамъ было стадо запачканныхъ и забрызганныхъ гусей, а у входа лежала сердитая облѣзлая собака, которая навѣрно схватила бы за ногу самого Ромео въ тотъ моментъ, какъ онъ перелѣзалъ черезъ стѣну, еслибъ жила и пользовалась свободою въ тѣ времена. Фруктовый садъ достался въ другія руки и былъ давно уже отдѣленъ отъ дома; но садъ этотъ дѣйствительно принадлежалъ къ дому, а шляпа (cappello), древній отличительный знакъ герба Капулетовъ, изсѣченная изъ камня, рисуется и теперь надъ воротами двора. Гуси, телеги, погонщики и собака, правду сказать, отнимали много поэзіи у остатковъ древняго дома Капулетовъ: гораздо-пріятнѣе было бы найдти домъ совершенно-необитаемымъ, чтобъ бродить на свободѣ по его пустыннымъ заламъ. Но за то каменная шляпа и мѣсто прежняго сада утѣшили меня; кромѣ того, хотя домъ средней величины, но онъ имѣетъ какую-то недовѣрчивую, сердитую наружность, совершенно-соотвѣтствующую понятію о жилищѣ прежняго Капулета. Осмотрѣвъ все это, я изъявилъ свое удовольствіе одной весьма-несантиментальной женщинѣ среднихъ лѣтъ, бывшей въ послѣднемъ періодѣ беременности -- то была la Padrona трактира, которая лѣниво стояла на порогѣ и любовалась своими гусями.
Переходъ отъ дома Джюльетты къ ея могилѣ такъ же естественъ для посѣтителя, какъ для нея самой, или для какой бы ни было гордой Джюльетты, для которой когда-либо зажигались факелы. Итакъ, я пошелъ съ проводникомъ къ старинному саду, нѣкогда принадлежавшему къ древнѣйшему монастырю. Я былъ впущенъ въ садъ, сквозь гнилую калитку молодою быстроглазою женщиной, которая передъ-тѣмъ мыла бѣлье; прошедъ нѣсколько дорожекъ, подлѣ которыхъ свѣжіе цвѣты и кусты росли въ трещинахъ развалинъ старой стѣны, или плющъ вился по ея обломкамъ, я очутился у маленькаго пруда или каменнаго корыта. Быстроглазая женщина, отирая руки своимъ подоломъ, воскликнула: "La tomba di Giulietta la sfortunata!" (Могила несчастной Джюльетты). Съ наилучшею наклонностью вѣрить моей путенодительницѣ, я могъ сдѣлать только то, что повѣрилъ, будто она сама вѣритъ своимъ словамъ, а потому поблагодарилъ ее словомъ и обычнымъ денежнымъ вознагражденіемъ. Признаюсь, я былъ скорѣе обрадованъ, чѣмъ огорченъ, видя, что мѣсто успокоенія Джюльетты забыто. Какъ бы тѣнь Йорика ни утѣшалась, слыша по двадцати разъ въ день звукъ шаговъ надъ своею головою и повтореніе своего имени, но по-моему, пусть лучше прахъ несчастной красавицы покоится въ сторонѣ отъ дороги туристовъ и не посѣщается никѣмъ, кромѣ тѣхъ путешественниковъ, которые прилетаютъ къ могиламъ въ теплые лѣтніе дожди, или порхаютъ около нихъ въ благоуханномъ воздухѣ свѣтлыхъ, ясныхъ дней.
Прелестная Верона съ прекрасными старинными дворцами, живописными окрестностями, открывающимися вдали съ террассъ, или величавыхъ, окруженныхъ массивными перилами галерей,-- съ римскими городскими воротами, кончающими фантастическія улицы и отбрасывающими на землю тѣнь пятнадцати протекшихъ столѣтій, съ выложенными мраморомъ церквами, высокими башнями, великолѣпной архитектурой и древними, молчаливыми перекрестками, гдѣ въ старину раздавались возгласы приверженцевъ Монтеки или Капулета,