Я прочиталъ въ своей комнатѣ шекспирову "Ромео и Джюльетту" -- вѣроятно ни одинъ Англичанинъ не дѣлалъ этого до меня -- и на разсвѣтѣ слѣдующаго дня выѣхалъ въ Мантую, повторяя про себя (въ coup é омнибуса, подлѣ кондуктора, читавшаго "Парижскія Тайны"):
"Нѣтъ свѣта за стѣнами Вероны; тамъ чистилище, муки, самый адъ. Изгнанный отсюда, изгнанъ изъ свѣта, а изгнаніе изъ свѣта -- смерть" (*).
(*) There is no world without Verona's walls,
But purgatory, torture, hell itself.
Hence -- banished is banish'd from the world,
And world's exile is death --
"Romeo and Juliet".
Это напомнило мнѣ, что Ромео былъ изгнанъ не далѣе, какъ на разстояніе двадцати-пяти миль, отъ-чего нѣсколько поколебалось мое вѣрованіе въ его смѣлость и твердость.
Не-уже-ли дорога въ Мантую, во времена Ромео, была такъ же хороша, какъ теперь? Не-уже-ли она изгибалась по такимъ же зеленымъ пастбищамъ, по которымъ протекали такіе же свѣтлые ручейки и росли такія же свѣжія купы граціозныхъ деревьевъ? Эти пурпуровыя горы ограничивали горизонтъ и тогда -- въ этомъ я увѣренъ; костюмъ крестьянокъ, собирающихъ волосы на затылокъ и протыкающихъ ихъ огромною булавкой съ набалдашникомъ, вѣроятно, измѣнился съ-тѣхъ-поръ немного. Наслажденіе такимъ яснымъ утромъ, такимъ очаровательнымъ восходомъ солнца, не могло не внушить чувства надежды даже въ сердце изгнаннаго любовника; сама Мантуа, съ своими башнями, стѣнами и водою, вѣроятно, открылась его взорамъ такъ же, какъ пассажиру прозаическаго омнибуса. Вѣрно и Ромео дѣлалъ такіе же, какъ и мы, крутые завороты, переѣзжалъ два звенѣвшіе подъемные моста; потомъ проѣхалъ по подобному же длинному, крытому, деревянному мосту, и наконецъ, оставя за собою болотистыя воды, приблизился къ роковымъ воротамъ застойной Мантуи.
Если можно подобрать человѣка по мѣсту его жительства, или мѣсто, приличное человѣку, въ которомъ онъ живетъ, я не знаю ничего, такъ удачно-созданнаго другъ для друга, какъ "Тощій Аптекарь" и городъ Мантуа. Можетъ-быть, что въ то время было здѣсь больше жизни: если было, то "Аптекарь" Шекспира опередилъ свой вѣкъ и зналъ, чѣмъ будетъ Мантуа въ тысяча-восемьсотъ-сорокъ-четвертомъ году...