Тронувшись далѣе, мы съ лихорадочнымъ ожиданіемъ напрягали зрѣніе, чтобъ скорѣе увидѣть Римъ, когда наконецъ, проѣхавъ еще мили двѣ, разсмотрѣли вѣчный городъ. Онъ походилъ -- боюсь написать это дерзкое слово -- на Лондонъ!!... Онъ лежалъ передъ нами подъ густымъ облакомъ, съ безчисленнымъ множествомъ башень, колоколень, шпицовъ, домовъ, поднимавшихся до небесъ, и надъ всѣми ими красовался одинъ куполъ. Клянусь, какъ ни горько я чувствовалъ всю несообразность такого сравненія, но Римъ такъ походилъ съ этого разстоянія на Лондонъ, что еслибъ мнѣ показали его въ стекло косморамы, я принялъ бы его ни за что другое, какъ за нашу проконченую дымомъ туманную столицу.
Римъ.
Мы въѣхали въ вѣчный городъ 30 января, около четырехъ часовъ по полудни, черезъ Porta del Popolo, и прямо очутились на краю карнавала. День былъ грязный, пасмурный и дождливый. Мы тогда еще не знали, что глядимъ на хвостъ процессіи масокъ, которыя медленно ѣздили вокругъ площади; но наконецъ, выждавъ благопріятный случай, вдругъ очутились въ струѣ каретъ и колясокъ, совершенно неожиданно, забрызганные дорожною грязью и вовсе-неприготовленные къ наслажленію празднествомъ.
Мы переправились черезъ Тибръ по Ponte Molle, мили за двѣ или за три отъ города. Желтая вода рѣки, протекавшей между грязными и подмытыми берегами, подготовляла насъ къ ожиданію пустынности и разрушенія, что однако опровергли встрѣтившіе насъ маскарадные наряды карнавала. Мы не видали ни великихъ развалилъ, ни другихъ торжественныхъ памятниковъ древности; всѣ они расположены въ противоположной части города. Тутъ же -- длинныя улицы съ самыми обыкновенными и прозаическими домами и лавками, общими всѣмъ европейскимъ городамъ; толпы суетящагося народа; экипажи; праздношатающіеся пѣшеходы; множество болтливыхъ иностранцевъ,-- словомъ, это былъ не мой Римъ, не Римъ чьей бы то ни было фантазіи, мужа или мальчика, не Римъ павшій и покоящійся на солнцѣ среди грудъ развалинъ, -- нѣтъ, походилъ на идеалъ Рима столько же, сколько Площадь-Согласія въ Парижѣ. Я былъ приготовленъ къ облачному небу, скучному, холодному дождю, грязнымъ улицамъ, но не къ этому: сознаюсь чистосердечно, я легъ спать съ весьма-присмирѣлымъ энтузіазмомъ.
Для другой день мы прежде всего поспѣшили къ Собору св. Петра. Издали онъ казался неизмѣримо-огромнымъ, но вблизи сравнительно малымъ. Красота площади, на которой онъ стоитъ, съ ея изящными колоннадами, фонтанами, не можетъ быть преувеличена самымъ восторженнымъ описаніемъ. Первый взглядъ во внутрь, когда видишь весь храмъ въ его обширности, величіи и славѣ, а въ-особенности взглядъ вверхъ, въ куполъ, производитъ впечатлѣніе, котораго нельзя забыть. Но въ этотъ день были сдѣланы приготовленія къ празднеству: великолѣпныя мраморныя колонны были обвернуты какимъ-то желтымъ и краснымъ тряпьемъ; алтарь и входъ въ находящуюся передъ нимъ, въ центрѣ церкви, подземную капеллу, походили на лавку золотыхъ-дѣлъ-мастера; какъ я ни былъ настроенъ къ тому, чтобъ чувствовать всю высокую красоту зданія, но оно не произвело во мнѣ никакого особенно-сильнаго ощушенія. Меня гораздо-больше трогали многіе старинные англійскіе соборы, когда въ нихъ раздавался гулъ органа, и я былъ гораздо-сильнѣе пораженъ таинственностью и чуднымъ величіемъ Собора св. Марка, въ Венеціи.
Вышедъ изъ собора, гдѣ мы простояли около часа, почти не сводя глазъ съ купола (потому-что по всей церкви намъ тогда рѣшительно не хотѣлось идти), мы велѣли кучеру ѣхать въ Колизей. Черезъ четверть часа, онъ остановилъ лошадей у воротъ, и мы вошли.
Нисколько не прибѣгая къ вымыслу, а говоря простую, чистую истину, -- такъ ясно и отчетисто вижу я это даже теперь,-- скажу, что на мгновеніе, именно входя въ Колизей, всякій, съ небольшимъ усиліемъ воображенія, можетъ имѣть передъ глазами всю эту громаду, оживленную, какъ и въ прежніе годы, тысячами разгоряченныхъ лицъ, которыхъ жадные взоры вперены внизъ, на арену; а на ней такой вихрь борьбы, крови и пыли, какого никакими словами не выразишь. Одинокость, грозная красота, пустынность этихъ развалинъ дѣйствуютъ на зрителя, въ слѣдующій моментъ, подобно услажденной печали; никогда въ жизни, можетъ-быть, не будетъ онъ до такой степени тронутъ и пораженъ какимъ бы то ни было зрѣлищемъ, неимѣющимъ непосредственной связи съ его личными огорченіями или склонностями.
Видѣть Колизей, обваливающійся понемногу съ каждымъ годомъ, его арки и стѣны, поросшія зеленью, открытые временемъ корридоры, длинныя травы, пробивающіяся изъ трещинъ его портиковъ, молодыя деревца, растущія на шероховатыхъ парапетахъ и уже приносящія плоды -- случайныя произведенія сѣменъ, зароненныхъ тамъ птицами, которыя вьютъ себѣ гнѣзда въ щеляхъ и разсѣлинахъ,-- видѣть боевое ристалище, заваленное землею, въ срединѣ которой водруженъ мирный крестъ; подниматься въ его верхніе чертоги и смотрѣть внизъ на развалины, развалины и развалины; видѣть тріумфальныя арки Константина, Септима-Севера и Тита, римскій Форумъ, дворецъ цезарей, храмы древней религіи, павшіе и уничтожающіеся; видѣть все это -- то же самое, что видѣть призракъ древняго Рима, чуднаго, развратнаго, злобнаго города, котораго замогильная тѣнь еще и теперь бродитъ по мѣстамъ, гдѣ прежде толпились его жители. Это самое поразительное, величавое, торжественное и печальное зрѣлище, какое только можно вообразить! Никогда, въ самомъ кровавомъ блескѣ своемъ, зрѣлище исполинскаго Колизея, переполненнаго бѣшеною и развратною жизнью, не трогало ни одного сердца такъ сильно, какъ должно трогать всѣхъ, глядящихъ на него теперь, когда онъ развалина. Благодареніе Богу, онъ развалина!...
Онъ владычествуетъ надъ всѣми прочими развалинами и стоитъ какъ гора между могильными бугорками; древнее вліяніе его пережило всѣ остатки старинной миѳологіи и старинной кровожадности Рима, по природѣ звѣрскаго и жестокаго римскаго народа. Итальянская физіономія измѣняется по мѣрѣ приближенія иностранца къ вѣчному городу: красота ея становится демоническою; едва-ли найдется изъ ста лицъ одно между бродящимъ по улицамъ простымъ народомъ, которое завтра же въ возрожденномъ Колизеѣ не выразило бы, что оно чувствуетъ себя дома и счастливо.
Здѣсь, наконецъ, нашелъ я настоящій Римъ, и такой Римъ, какого никто не можетъ вообразить себѣ,-- во всей полнотѣ его страшнаго величія! Мы въѣхали на Аппіеву-Дорогу и продолжали подвигаться впередъ на цѣлыя мили между разрушенными гробницами и обвалившимися стѣнами, встрѣчая только изрѣдка какой-нибудь запущенный домъ; мимо цирка Ромула, гдѣ поприще бѣга колесницъ, мѣсто судей, совмѣстниковъ правителей видны такъ же ясно, какъ бывало въ прежніе годы; мимо могилы Цециліи Метеллы; мимо всѣхъ загородовъ, стѣнъ, плетней, въ открытую Campagna, гдѣ съ этой стороны Рима не видишь и не встрѣчаешь ничего, кромѣ развалинъ. Исключая той стороны, гдѣ отдаленныя Аппенины ограничиваютъ видъ слѣва, все открытое пространство представляетъ одно обширное поле развалинъ,-- остатки водопроводовъ, отъ которыхъ видны самыя изящныя и живописныя арки; разрушенные храмы, разрушенныя гробницы; пустыня разрушенія, мрачная и запустѣлая внѣ всякаго описанія, гдѣ каждый камень заключаетъ въ себѣ отдѣльную исторію.