Улица Корсо тянется на цѣлую милю -- это улица лавокъ, палаццо и частныхъ домовъ, расширяющаяся мѣстами, такъ-что образуетъ довольно-просторныя площади. Почти у каждаго дома красуются балконы и открытыя галереи -- не у одного какого-нибудь этажа, но часто у той или другой комнаты въ каждомъ этажѣ; они придѣланы къ домамъ безъ всякой правильности, безъ всякой симметріи, такъ-что, еслибъ годъ за годомъ валились дожди балконовъ, грады балконовъ, снѣг а балконовъ, то и тогда имъ было бы невозможно расположиться безпорядочнѣе своего теперешняго существованія.
Улица Корсо -- великое средоточіе карнавала. Но какъ всѣ улицы, по которымъ карнавалъ разгуливаетъ, заняты бдительными драгунами, то кареты должны напередъ проѣхать гуськомъ по другимъ улицамъ и попадаютъ на Корсо съ конца, отдаленнаго отъ Piazza del Ророlо. Въ-слѣдствіе такого заведеннаго порядка и мы попали въ вереницу экипажей, и, въ-продолженіе нѣкотораго времени, двигались довольно-спокойно, то самымъ тихимъ шагомъ, то легкою рысцой, то пятясь назадъ, то останавливаясь совершенно, смотря по движеніямъ передовыхъ. Если какая-нибудь запальчивая карета выносилась изъ ряда и дребезжала впередъ, съ буйнымъ замысломъ опередить прочихъ, ее немедленно настигалъ или встрѣчалъ конный воинъ, который, не внимая никакимъ убѣжденіямъ и доказательствамъ, неумолимо конвоировалъ ее назадъ, на самый конецъ, такъ-что она казалась едва-замѣтнымъ пятномъ въ этой безконечной перспективѣ. По-временамъ, мы обмѣнивались залпами конфектъ или букетовъ съ ближайшею передовою или заднею каретой; но до-сихъ-поръ главное увеселеніе доставляли намъ покуда плѣненные драгунами непокорные экипажи.
Послѣ этого мы въѣхали въ довольно-узкую улицу, гдѣ встрѣтили другой рядъ каретъ, тянувшійся въ противоположную намъ сторону. Здѣсь конфекты и цвѣты начали летать гораздо-быстрѣе и дѣятельнѣе. Господинъ, наряженный греческимъ воиномъ, попалъ какому-то молодому бандиту, готовившемуся бросить букетъ молодой дамѣ, стоявшей у окна перваго этажа, прямо въ носъ, съ меткостью, заслужившею ему рукоплесканія всѣхъ присутствующихъ. Но только-что побѣдоносный Грекъ успѣлъ обмѣняться насмѣшливымъ замѣчаніемъ съ толстымъ господиномъ, стоявшимъ въ дверяхъ ближайшаго дома, наряженнымъ въ бѣлое съ чернымъ пополамъ, вдоль, поздравлявшимъ его съ этимъ подвигомъ, какъ вдругъ ему прилетѣлъ въ лѣвое ухо апельсинъ, брошенный съ одного изъ верхнихъ балконовъ; онъ удивился, чтобъ не сказать -- сконфузился, и, такъ-какъ онъ стоялъ въ это время въ коляскѣ, а та вдругъ двинулась впередъ, то онъ пошатнулся, упалъ и зарылся въ своихъ цвѣтахъ.
Черезъ четверть часа мы очутились на Корсо: трудно вообразить себѣ что-нибудь веселѣе, разнообразнѣе, пестрѣе и оживленнѣе всей блестящей сцены, которую мы тутъ увидѣли. Всѣ безчисленные балконы, близкіе и отдаленные, высокіе и низкіе, были драпированы коврами и кусками ярко-красныхъ, ярко-зеленыхъ, ярко-синихъ, ослѣпительно бѣлыхъ, золотыхъ и серебряныхъ матерій и парчей. Изъ оконъ, съ террасъ, съ вершинъ домовъ, спускались на улицу богатѣйшія полотнища самыхъ блестящихъ и разнообразныхъ цвѣтовъ. Казалось, будто всѣ строенія выворочены и вся внутренняя роскошь ихъ, все убранство, были обращены внаружу. Окна магазиновъ были вынуты, и, вмѣсто выставленныхъ на показъ товаровъ, явилась блестящая публика, какъ въ ложахъ ярко-освѣщеннаго театра; двери были сняты съ петель, и сѣни домовъ превратились въ продолговатые гроты, украшенные коврами, гирляндами зелени и цвѣтовъ; лѣса и подмостки строившихся домовъ сдѣлались пышными храмами, сіявшими золотомъ, серебромъ и пурпуромъ; во всякомъ уголкѣ, всюду, вездѣ, гдѣ только могли блестѣть женскіе глаза, они сверкали, искрились, смѣялись, какъ отраженіе огня на водѣ. Тутъ можно было видѣть всякаго рода обворожительно безумные наряды. Короткіе багряные спенсеры; вычурныя старинныя тюники и самые кокетливые корсажи; польскіе полушубки, ловко обтягивавшіе стройный станъ; греческія шапочки, надѣтыя дерзко на бекрень и державшіяся Богъ-знаетъ какъ на роскошныхъ темныхъ волосахъ, словомъ, всѣ сумасбродныя, затѣйливыя, прихотливыя, съ ума сводящія фантазіи проявились въ прелестнѣйшихъ женскихъ костюмахъ, и всѣ заботы и капризы были забыты, какъ-будто три древніе водопровода, уцѣлѣвшіе отъ разрушенія, провели въ то утро воду Леты въ Римъ на своихъ огромныхъ аркахъ.
Экипажи ѣхали здѣсь по три въ рядъ, а въ болѣе-просторныхъ мѣстахъ по четыре; часто они останавливались цѣлыми группами на долгое время, и каждый являлся пестрою массой разнообразнаго блеска, рисуясь вдоль всей улицы, среди вихря цвѣтовъ, какъ букетъ колоссальной величины. У нѣкоторыхъ лошади были въ перьяхъ и накрыты богатѣйшими попонами; у другихъ, онѣ были убраны отъ головы до хвоста въ разноцвѣтныя ленты. Нѣкоторыми правили кучера съ чудовищными двойными лицами, изъ которыхъ одно глядѣло на лошадей, а другое вперяло необычайные взоры свои въ экипажъ. И все это двигалось впередъ, подъ градомъ confetti. Другіе кучера были наряжены женщинами въ длинныхъ локонахъ и безъ шляпокъ: при каждомъ затрудненіи съ лошадьми (а подобныхъ случаевъ было много въ такой толкотнѣ), они казались смѣшнѣе, чѣмъ языкъ можетъ выразить или перо описать. Вмѣсто того, чтобъ сидѣть въ коляскахъ, на скамьяхъ, прекрасныя Римлянки, чтобъ лучше видѣть и быть видѣнными, сидятъ на передней и задней закраинахъ, опираясь своими ножками на подушки -- и какіе въ это время рисуются роскошные станы, какъ соблазнительно развѣваются ихъ платья, какія у нихъ непринужденныя, смѣющіяся лица, какіе бойкіе, рѣзвые, кокетливые взгляды!
Тутъ двигались мѣстами огромныя фуры, наполненныя молодыми дѣвушками -- ихъ сидѣло по тридцати и больше въ каждой: какіе залпы цвѣтовъ и конфектъ стрѣляли изъ нихъ и по нимъ! Вокругъ этихъ волшебныхъ кораблей, минутъ по десяти носились въ воздухѣ сладкіе и благовонные снаряды. Нѣкоторыя коляски, задержанныя долго на одномъ мѣстѣ, завязывали перестрѣлку съ другими, или съ зрителями въ окнахъ нижнихъ этажей; въ сраженіе вмѣшивались зрители какого нибудь верхняго окна или балкона и бомбардировали обѣ стороны, опорожнивая большущіе мѣшки конфектъ, сыпавшихся градомъ и разлетавшихся въ мучную пыль, такъ-что воюющіе бѣлѣли въ одинъ мигъ, какъ мельники. А между-тѣмъ, экипажи двигались на экипажами, костюмы смѣнялись костюмами, толпы толпами, цвѣты цвѣтами...
Мужчины и мальчишки цѣплялись за колеса колясокъ, задерживали ихъ сзади, или слѣдили за ними и ныряли между ногами лошадей, подбирая разбросанные букеты, чтобъ ихъ снова продавать; пѣшія маски, вообще самыя забавныя изъ всѣхъ, въ фантастически-уродливыхъ придворныхъ костюмахъ, разсматривали публику въ чудовищные лорнеты и всегда приходили въ восторгъ любви и удивленія, если имъ удавалось открыть у какого-нибудь окна особенно-старую и некрасивую зрительницу; длинныя вереницы полишинелей, вооруженные привязанными къ палкамъ надутыми пузырями, сыпали удары направо и налѣво; огромная фура сумасшедшихъ, кривлявшихся, кричавшихъ, метавшихся, какъ въ самомъ дикомъ припадкѣ безумія; коляска съ величавыми мамелюками, среди которыхъ красовался бунчукъ; толпа цыганокъ, безжалостно воевавшихъ съ полнымъ кораблемъ матросовъ, чудовищная обезьяна на шестѣ, окруженная чудными звѣрьми со свиными головами и львиными хвостами, которые они держали подъ мышками или граціозно на плечѣ, и все-таки, экипажи за экипажами, костюмы за костюмами, толпы за толпами и цвѣты за цвѣтами...
Можетъ-быть, немногіе изъ этой безчисленной толпы наряженныхъ выдержали свои роли или даже заботились о нихъ:-- главная привлекательность всей сцены состояла въ общемъ непринужденномъ добродушіи; въ блестящемъ, рѣзвомъ, чудномъ разнообразіи и въ полномъ увлеченіи всѣхъ безумною, общею веселостью. Увлеченіе это такъ неизбѣжно, заразительно и совершенно, что самый степенный иностранецъ не выдерживаетъ и бросаетъ въ свою очередь цвѣты и confetti, не хуже самаго горячаго Римлянина, и не думаетъ ни о чемъ другомъ до половины пятаго часа: тогда, къ величайшему его сожалѣнію, ему вдругъ напоминаютъ звуки трубъ и драгуны, начинающіе очищать улицы, что пора перестать и что онъ занимается не главною цѣлью своего земнаго существованія.
Какъ улица очищается для скачки, которая должна начаться въ пять часовъ, и какъ лошади скачутъ, не давя людей -- этого я и до-сихъ-поръ не могу себѣ объяснить. Какъ бы то ни было, но экипажи исчезаютъ въ боковыя улицы, или поднимаются на Piazza del Popolo; нѣкоторые изъ зрителей размѣщаются на временныхъ галереяхъ, устроенныхъ на этой площади, а десятки тысячь другихъ вытягиваются по обѣимъ сторонамъ вдоль Корсо, когда лошадей выводятъ на площадь -- къ подножію той самой колонны, которая за нѣсколько столѣтій смотрѣла за игры и бѣгъ колесницъ въ знаменитомъ Circus Maximus.
По данному знаку, лошади трогаются съ мѣста. Онѣ летятъ внизъ по Корсо, вдоль живыхъ шпалеръ, какъ вѣтеръ,-- безъ всадниковъ, какъ всякому извѣстно, съ блестящими украшеніями на спинахъ и въ заплетенныхъ въ косы гривахъ, съ тяжелыми шариками, которые утыканы остріями, болтаются по ихъ бокамъ и колятъ ихъ для поощренія. Звукъ всѣхъ этихъ украшеній, звонкій топотъ конскихъ копытъ по камнямъ мостовой, бѣшеный бѣгъ ихъ вдоль улицы, даже пушки, изъ которыхъ тогда палятъ -- все соединеніе этого разнороднаго шума ничто въ сравненіи съ ревомъ, восклицаніями и громомъ хлопанья въ ладоши безчисленнаго множества зрителей. Но и этому скоро конецъ, почти мгновенно. Новые пушечные выстрѣлы потрясаютъ городъ. Лошади уперлись въ протянутые поперегъ улицы ковры, которые останавливаютъ ихъ бѣгъ; цѣль достигнута; призы выиграны, и дневныя увеселенія кончены. Въ составленіи призовъ участвуютъ отчасти Жиды, которые этимъ какъ-будто откупаются отъ надобности бѣгать на своихъ ногахъ, чѣмъ Римляне потѣшались въ старину.