Но если сцена блестяща, разнообразна и многолюдна въ предпослѣдній день, то въ заключеніе карнавала, на слѣдующій день, она достигаетъ такого блеска, бѣшенаго веселья, такого необузданнаго, безумнаго оживленія, что отъ одного воспоминанія у меня кружится голова. Тѣ же забавы, что и наканунѣ, которымъ предаются съ усиленнымъ увлеченіемъ и жаромъ, продолжаются до того же часа. Скачка повторяется, пушки палятъ снова, крики и рукоплесканія возобновляются; потомъ снова палятъ пушки, бѣгъ опять конченъ, и призы опять выиграны. Но экипажи, въ которыхъ можно увязнуть по колѣни въ конфетахъ и цвѣтахъ, и которые до того покрыты пылью и мукою снаружи, что ихъ едва можно узнать,-- вмѣсто того, чтобъ разъѣхаться по разнымъ направленіямъ домой, толпятся снова на Корсо, гдѣ ихъ набирается самая сжатая и едва-едва движущаяся масса: теперь должна начаться игра въ moccoletti, послѣднее безумное увеселеніе карнавала. Продавцы маленькихъ восковыхъ свѣчь весело кричатъ со всѣхъ сторонъ во все горло: "moccoli, moccoli! ecco moccoli!" -- новую варіацію въ общемъ шумѣ, замѣняющую крикъ, который по-временамъ, днемъ, слышался громче всѣхъ восклицаній -- крикъ: "ессо fiôri! ессо fiôr-r-ri!".
Лишь-только всѣ блестящіе драпировки и костюмы начинаютъ подходить подъ одинъ однообразный темный цвѣтъ, при закатѣ дня, въ разныхъ мѣстахъ начинаютъ замелькать огоньки -- въ окнахъ, на крышахъ домовъ, на балконахъ и галереяхъ, въ экипажахъ, въ рукахъ пѣшеходовъ; мало-по-малу, потомъ, постепенно, больше и больше, пока наконецъ вся длинная улица не засверкаетъ ослѣпительнымъ блескомъ. Тогда у каждаго является одна главная забота: гасить свѣчки другихъ съ тѣмъ, чтобъ горѣла своя собственная. Всѣ, мужчины, женщины, дѣти, кавалеры и дамы, вельможи и простолюдины, туземцы и чужестранцы -- всѣ кричатъ и ревутъ изъ всѣхъ силъ, въ видѣ насмѣшки надъ побѣжденными: "senza moccolo, senza moccolo!" (безъ свѣчки, безъ свѣчки!) пока наконецъ не слышно ничего, кромѣ исполинскаго хора этихъ двухъ словъ, выкрикиваемыхъ на всѣ голоса и перемѣшиваемыхъ громкимъ хохотомъ.
Въ это время зрѣлище дѣлается однимъ изъ самыхъ необыкновенныхъ-какія только можно вообразить себѣ. Экипажи движутся медленно, и всѣ стоятъ въ нихъ на подушкахъ или на кузовахъ, держа для безопасности свои свѣчки какъ-можно-выше; у иныхъ огонь огражденъ бумажными трубочками, у другихъ горятъ цѣлыя связки зажженныхъ вмѣстѣ moccoli; у третьихъ пылаютъ факелы, или просто горятъ маленькія свѣчки. Пѣшеходы извиваются между колесами, выжидаютъ благопріятнаго мгновенія и потомъ вдругъ вскакиваютъ и вышибаютъ какую-нибудь избранную заранѣе свѣчку; другіе лѣзутъ на приступъ въ экипажи, чтобъ овладѣть насильно чужими огнями, третьи гоняются за какимъ-нибудь сѣдокомъ, который бѣгаетъ вокругъ своей коляски съ добытымъ или похищеннымъ огнемъ, чтобъ помочь своему обществу, которое уже senza moccolo; иные, снявъ почтительно щляпы, подходятъ къ дверцамъ экипажей и смиренно упрашиваютъ какую-нибудь добросердечную даму, чтобъ она обязала ихъ огнемъ для сигары, и, пока та раздумываетъ, вдругъ задуваютъ огонекъ, который она такъ тщательно охраняла своею ручкой. Зрители и зрительницы у оконъ стараются ловить свѣчки съ улицы на удочки, или, навязавъ платки на гибкіе прутья, ловко выхлестываютъ ими по огню, когда владѣлецъ его только-что торжествуетъ какой-нибудь трудный подвигъ. Многіе стоятъ притаившись за углами, вооруженные огромными гасильниками, какъ аллебардами, и внезапно накрываютъ ими чьи-нибудь побѣдоносные факелы; другіе окружаютъ экипажи и безотвязно цѣпляются за нихъ, или пускаютъ цѣлый градъ апельсиновъ и букетовъ въ какой-нибудь упорно-отстаивающійся фонарикъ, или штурмуютъ пирамиду людей, на вершинѣ которой держитсятодинъ и размахиваетъ надъ голового огонькомъ, въ знакъ вызова нападающимъ. Senza moccolo! senza moccolo! Красавицы, стоя на подушкахъ своихъ колясокъ, показываютъ съ насмѣшкою на погашеныя свѣчи, хлопаютъ въ ладоши и съ звонкимъ хохотомъ кричатъ: "Senza moccolo! Senza moccolo!" Балконы нижнихъ этажей, наполненные прелестными личиками и щегольскими нарядами, отражаютъ приступы съ улицъ; однѣ отталкиваютъ лѣзущихъ, другія наклоняются, третьи высовываются, чтобъ лучше видѣть, четвертыя отскакиваютъ назадъ -- и все это съ веселымъ смѣхомъ, съ самою дѣтскою игривостью! Стройные станы, нѣжныя руки, обнаженныя до прелестнѣйшихъ плечь, очаровательнѣйшіе бюсты, граціозныя движенія, искрящіеся глаза, яркіе огни, воздушныя ленты, шарфы и платья -- senza moccolo! senza moccolo! senza moc-co-lo-о-o-o!!! Но вдругъ, въ самомъ полномъ разгарѣ шума и веселья, въ самомъ неистовомъ увлеченіи, раздается съ колоколень церквей звонъ Ave Maria, и карнавалъ прекращается разомъ -- звонъ этотъ гаситъ его однимъ дуновеніемъ, какъ свѣчку!
Въ тотъ вечеръ былъ въ театрѣ маскарадъ, такой же скучный и безжизненный, какъ лондонскіе, и замѣчательный только по безцеремонности, съ которою въ одиннадцать часовъ выпроводили публику: фронтъ солдатъ выстроился вдоль стѣны назади сцены и вымелъ движеніемъ своимъ впередъ всѣхъ присутствующихъ, какъ огромнымъ помеломъ. Игра въ moccolelti, какъ полагаютъ нѣкоторые, не что иное, какъ церемоніалъ комическаго оплакиванія смерти карнавала, потомучто католическая горесть не можетъ обойдтись безъ свѣчекъ. Такъ или нѣтъ, остатокъ ли это древнихъ сатурналій, или совокупленіе того и другаго, или слѣдствіе совершенно-другихъ началъ; но, конечно, я буду всегда воспоминать о забавѣ moccolelti, какъ о самомъ блестящемъ и плѣнительномъ зрѣлищѣ: оно столько же замѣчательно по непринужденному добродушію всѣхъ,-- въ числѣ взлѣзавшихъ на коляски были многіе мужчины и мальчишки изъ самаго простаго народа, -- сколько по своей невинной игривости. Какъ ни страннымъ это кажется, но забава, преисполненная самой безпечной рѣзвости, самаго полнаго самозабвенія, совершенно-свободна отъ малѣйшей неблагопристойности; пока она длится, господствуетъ, повидимому, чувство всеобщаго, почти-дѣтскаго простодушія и совершенная увѣренность, что никто не употребитъ во зло увлеченія этихъ немногихъ минутъ, которое колоколъ Ave Maria прекращаетъ своимъ звономъ на цѣлый годъ.
Статья четвертая и посл ѣ дняя.
( Окончаніе ).
Римъ.-- Быстрая діорама.
Воспользовавшись спокойнымъ промежуткомъ времени между концомъ карнавала и началомъ страстной недѣля, когда всѣ залетные иностранцы разбѣжались послѣ перваго и не начали еще стекаться для послѣдней, мы принялись добросовѣстно разсматривать Римъ. Выходя изъ дома ежедневно рано по утрамъ и возвращаясь довольно поздно подъ вечеръ, я думаю, мы познакомились, наконецъ, съ каждымъ камнемъ, съ каждымъ столбомъ въ городѣ и его окрестностяхъ; въ особенности мы осмотрѣли такую бездну церквей, что я наконецъ рѣшился отказаться отъ половины ихъ, иначе я бы въ жизнь свою не заглянулъ въ-послѣдствіи, по доброй волѣ, ни въ какую церковь. И между-тѣмъ, я устроивалъ наши поѣздки такимъ образомъ, что почти всякій день находилъ время заглянуть въ Колизей, или въ открытую Campagna, за гробницею Цециліи Метеллы.
Въ этихъ экспедиціяхъ мы часто встрѣчались съ обществомъ англійскихъ туристовъ, съ которымъ я имѣлъ пламенное, но неисполнившееся желаніе завести разговорное знакомство:-- то былъ какой-то мистеръ Дэвисъ съ супругою и нѣсколькими родственниками. Невозможно было не знать имени мистриссъ Дэвисъ, потому-что она была центромъ своего общества, которое безпрестанно за тѣмъ или другимъ имѣло въ ней надобность, а общество ея являлось вездѣ. Въ-продолженіе страстной недѣли, оно присутствовало при каждой подробности каждой сцены, каждой церемоніи. Недѣли двѣ или три до страстной недѣли, оно посѣщало всѣ гробницы, всѣ церкви, всѣ развалины, всѣ картинныя галереи: каждый разъ, что я встрѣчался съ мистриссъ Дэвисъ, я никогда не замѣтилъ, чтобъ она молчала хоть съ минуту. Глубоко подъ землею, на самыхъ высокихъ галереяхъ Церкви-св.-Петра, за городомъ, въ исторической Campagna, или задыхаясь въ Жидовскомъ-Кварталѣ, мистриссъ Дэвисъ была вездѣ та же. Я не думаю, чтобъ она когда-нибудь что-нибудь видѣла или даже на что-нибудь смотрѣла: она вѣчно искала изо всѣхъ силъ чего-то, завалившагося въ большой плетеной соломенной корзинкѣ, которая висѣла у нея на рукѣ; въ этомъ хранилищѣ она безпрестанно шарила и рылась между несчетнымъ множествомъ англійскихъ мѣдныхъ монетъ, лежавшихъ на днѣ его, подобно пескамъ морскимъ. Общество сопровождалось всюду патентованнымъ чичероне; если онъ, поясняя разныя древности, хоть случайно взглядывалъ на мистриссъ Девисъ или обращался къ ней, она сейчасъ же его обрѣзывала:-- "Ахъ, Боже мой! да перестанетъ ли этотъ человѣкъ надоѣдать мнѣ! Я не понимаю ни одного слова изъ всего, что ты тутъ толкуешь и не пойму, хоть ты болтай безъ умолку до того, что лицо у тебя почернѣетъ". Мистеръ Дэвисъ ходилъ всегда въ широкомъ сюртукѣ табачнаго цвѣта и не выпускалъ изъ рукъ большаго зеленаго зонтика; его постоянно пожирало какое-то копотливое любопытство, заставлявшее его приподнимать покрышки урнъ и гробницъ и разсматривать хранившійся въ нихъ пепелъ, какъ пикльсы; кромѣ того, онъ вычерчивалъ наконечникомъ своего зонтика по всѣмъ надписямъ, приговаривая съ глубокомысленною задумчивостью: "Вотъ это B; а это R, такъ-то мы живемъ на свѣтѣ, не правда ли?" Археологическія привычки эти заставляли его часто отставать отъ своихъ, и тогда мистриссъ Дэвисъ и вся ихъ компанія мучилась безпокойствомъ и безпрестанно опасалась, что мистеръ Дэвисъ пропадетъ: тогда всѣ они принимались громко кликать его, и часто въ такихъ мѣстахъ, гдѣ подобныя восклицанія были страннѣе, неумѣстнѣе и несвоевременнѣе всего на свѣтѣ. Наконецъ, когда онъ медленно вылѣзалъ изъ какой-нибудь гробницы, какъ миролюбивый мертвецъ, говоря: "вотъ и я!" мистриссъ Дэвисъ неизмѣнно отвѣчала: "Ты будешь непремѣнно похороненъ заживо гдѣ-нибудь за границей, Дэвисъ; не стоитъ труда и предостерегать тебя!"
Мистеръ и мистриссъ Дэвисъ, и все ихъ общество, прибыли сюда изъ Лондона, вѣроятно, въ девять или десять дней. Восьмнадцать столѣтій тому назадъ, римскіе легіоны Клавдія протестовали противъ того, чтобъ идти въ отечество мистера и мистриссъ Дэвисъ, говоря, что оно находится за предѣлами свѣта.