Монахъ съ впалыми щеками, зажегши свѣчи, сталъ на колѣни въ одномъ углу передъ этою группой, а другой монахъ, надѣвъ вышитыя золотомъ съ блестками перчатки, снялъ съ большою почтительностью ящикъ и поставилъ его на алтарь. Потомъ, съ многими колѣнопреклоненіями и читая разныя молитвы, онъ открылъ ящикъ и вынулъ изъ него нѣсколько атласныхъ и кружевныхъ покрововъ. Дамы стояли на колѣняхъ съ самаго начала, кавалеры ихъ также опустились благочестиво, когда монахъ вынулъ Bambino; онъ былъ одѣтъ въ атласъ и золотое кружево, и горѣла какъ жаръ драгоцѣнными камнями. Едва-ли было какое-нибудь мѣсто на ея маленькой груди или шеѣ, которое не сверкало бы богатыми приношеніями вѣрующихъ. Монахъ вынулъ его изъ ящика и обнесъ по всѣмъ колѣнопреклоненнымъ, прикладывая лицо Bambino ко лбу каждаго и давая имъ цаловать его ножку. Когда это кончилось, онъ снова уложилъ его въ ящикъ, и тогда поклонники встали, подошли къ ящику и принялись шопотомъ разсуждать о брильянтахъ. Потомъ онъ уложилъ все какъ слѣдуетъ, поставилъ на мѣсто, замкнулъ, и снялъ съ себя облаченіе, а товарищъ его погасилъ свѣчи. Послѣ этого имъ вручили обычную плату, и всѣ разошлись.
Вскорѣ послѣ того, я встрѣтилъ этого самого Bambino на улицѣ, несомаго съ большого церемоніей въ домъ одного больнаго Римлянина. Его съ этою цѣлью часто разносятъ по Риму. Вообще, цѣлительныя свойства Bambino пользуются большою довѣренностью и даютъ хорошій доходъ религіозному братству, которое имъ обладаетъ.
Въ числѣ народа, приходящаго молиться въ Церковь-св.-Петра не во время священнодѣйствія, есть также школьники и семинаристы изъ духовныхъ и не духовныхъ училищъ. Они входятъ обыкновенно по двадцати или по тридцати разомъ и становятся на колѣни одинъ за другимъ, въ длинный рядъ, имѣя въ аррьергардѣ угрюмаго учителя въ черномъ одѣяніи. Пробывъ съ минуту у главнаго алтаря, они встаютъ и направляются къ капеллѣ Богоматери и снова опускаются въ томъ же порядкѣ на колѣни.
Внутренность всѣхъ церквей представляетъ одинакое зрѣлище: вездѣ раздается то же однообразное, безвыразительное пѣніе; вездѣ тѣ же темныя зданія, которыя кажутся еще темнѣе, кагда войдешь въ нихъ съ Божіяго свѣта; вездѣ одинаково тускло горятъ лампады; тотъ же народъ стоитъ на колѣняхъ; какая бы разница ни была между тою или другою церковью въ архитектурѣ, величинѣ, украшеніяхъ и богатствѣ,-- но все-таки вездѣ одно и то же. Во всѣхъ видны грязные нищіе, которые пріостанавливаются, чтобъ просить милостыни; у дверей каждой толпятся жалкіе калѣки, выставляющіе на показъ свое безобразіе и язвы; вездѣ слѣпцы, потряхивающіе горшечками, куда имъ опускаютъ подаяніе; вездѣ на алтаряхъ тоже разнообразіе произведеній мастеровъ золотыхъ и серебряныхъ дѣлъ; вездѣ та же смѣсь благоговѣнія съ неприличіемъ, набожности съ безчувственностью; люди стоятъ на колѣняхъ на помостѣ и громко харкаютъ на его плиты; пріостанавливаютъ свои молитвы для мірскихъ дѣлъ и разговоровъ, а потомъ принимаются за нихъ снова съ того мѣста, на которомъ молитва была прервана. Въ одной церкви какая-то дама, молившаяся очень-набожно на колѣняхъ, встала, чтобъ вручить намъ свою карточку, которая рекомендовала ее какъ учительницу музыки...
Всѣ церкви вообще снабжены множествомъ разнаго рода вмѣстилищъ для принятія приношеній благочестивыхъ богомольцевъ. Иногда служитъ для этого жестяная кружка, иногда ящичекъ, изъ котораго деньги употребляются на расходы, требуемые на содержаніе церкви, иногда кошель съ колокольчикомъ, привѣшенный на концѣ длинной палки, разносимый ревностнымъ дьячкомъ между народомъ: словомъ, всѣхъ этихъ приспособленій, въ разныхъ видахъ, достаточно въ любой церкви. На открытомъ воздухѣ, на улицахъ и дорогахъ -- въ нихъ также нѣтъ недостатка: вы идете-себѣ, задумавшись, какъ вдругъ вамъ суютъ подъ носъ жестяной сундучекъ изъ какой-нибудь часовни или заброшеннаго въ сторонѣ домика; на сундучкѣ надпись: "Для душъ въ чистилищѣ", что повторитъ вамъ нѣсколько разъ податель съ большою настойчивостью.
Въ тюрьмахъ Mamertine есть одна верхняя каморка, расположенная надъ тѣмъ мѣстомъ, гдѣ, какъ говорятъ, была темница св. Петра; теперь она служитъ молельнею. Она очень низка и тѣсна, и въ ней носится мракъ и холодъ тюремный, какъ-будто они поднялись туманомъ снизу, сквозь каменный потолокъ массивной, старой темницы. Стѣны этой молельни увѣшаны разными обѣтными приношеніями, въ числѣ которыхъ многія странно разногласятъ съ ея цѣлью: на-примѣръ, ржавые кинжалы, ножи, пистолеты, палицы, и вообще орудія насилія и убійства, принесены сюда, и повѣшены на стѣны, чтобъ умилостивить разгнѣванныя небеса: какъ-будто кровь на нихъ высохнетъ въ священномъ воздухѣ и не будетъ имѣть голоса, чтобъ вопіять о наказаніи. Молельня эта такъ тѣсна, молчалива и могильна; подземелья внизу такъ черны, голы, сыры и душны, что она невольно удерживаетъ себѣ въ памяти отдѣльное мѣсто и не перемѣшивается съ прочими предметами, мелькающими въ воображеніи, какъ призраки смутнаго сна.
Страшно подумать, въ какія неизмѣримыя пещеры, подкапывающіяся подъ городомъ, ведутъ нѣкоторыя изъ римскихъ церквей. Подъ многими изъ нихъ склепы и обширныя подземныя часовни, которыя въ старину были банями, таинственными принадлежностями языческихъ храмовъ и т. д. Подъ церковью San Giovanni о San Paolo, входъ въ страшный рядъ пещеръ, изсѣченныхъ въ камнѣ и проведенныхъ, какъ говорятъ, до самаго Колизея -- онѣ запущены и непроходимы; факелы проводниковъ озаряютъ трепетно-краснымъ мерцаніемъ длинные ряды цѣлыхъ перспективъ сводовъ, развѣтвляющихся направо и налѣво, подобно улицамъ мертваго города, свѣтъ ихъ показываетъ холодную сырость, капающую вдоль стѣнъ и медлнино скопляющуюся въ лужи, которыя попадаются тамъ-и-сямъ, и которыя никогда не видали и никогда не увидятъ ни одного солнечнаго луча. По мнѣнію однихъ, сюда запирались дикіе звѣри, предназначенные для амфитеатра; другіе говорятъ, что это были темницы для приговоренныхъ гладіаторовъ; третьи полагаютъ, что подземелья эти служили и для того и для другаго. Но самая ужасная и потрясающая душу легенда та, что въ верхнемъ подземельѣ пещеры расположены въ два этажа -- первые христіане, предназначенные для растерзанія дикимъ звѣрямъ въ зрѣлищахъ Колизея, слышали какъ алкавшія крови ихъ животныя ревѣли внизу; наконецъ, ихъ выводили изъ подземнаго мрака на яркій свѣтъ, на пространную арену, окруженную безчисленными зрителями, и жадные сосѣди ихъ радостно выпрыгивали вслѣдъ за ними...
Подъ церковью San Sebastiano, на двѣ мили за городскими воротами того же имени, по Аппіановой-Дорогѣ, входъ въ римскія катакомбы -- встарину каменоломни, но въ-послѣдствіи убѣжища преслѣдуемыхъ христіанъ. Въ эти могильные переходы любопытные проникали миль на двадцать; но они составляютъ цѣпь лабиринтовъ, миль на шестьдесятъ въ окружности.
Тощій Францисканскій монахъ, съ ясными, но блуждающими глазами, былъ единственнымъ нашимъ проводникомъ въ эти глубокія и страшныя подземелья. Узкіе переходы и завороты то въ ту, то въ другую сторону, вмѣстѣ съ дѣйствіемъ тяжелаго и мертваго воздуха, вскорѣ сбили всѣхъ насъ съ толка, такъ-что мы потеряли всякое соображеніе о пути, которымъ шли. Мнѣ невольно пришла въ голову мысль: что, если съ нимъ вдругъ сдѣлается припадокъ и онъ вышибетъ у насъ факелы, или хоть просто сдѣлается съ нимъ обморокъ, что тогда будетъ съ нами! Мы шли впередъ, между могилами мучениковъ; проходили просторныя подземныя дороги, покрытыя сводами и распространявшія отъ себя отрасли во всѣ стороны; но боковыя вѣтви эти были завалены грудами камней, чтобъ тамъ не могли находить себѣ убѣжища разбойники и убійцы, и чтобъ они не образовали подъ Римомъ другаго народонаселенія, еще худшаго, чѣмъ то, которое обитаетъ въ вѣчномъ городѣ. Могилы, могилы, все могилы,-- могилы мужчинъ и женщинъ, могилы ихъ маленькихъ дѣтей, которыя нѣкогда бѣжали къ своимъ гонителямъ съ криками: "мы христіане! мы христіане!" чтобъ быть убитыми вмѣстѣ съ своими родными; могилы, гдѣ на каменныхъ гробахъ грубо изсѣчена пальмовая вѣтвь мученичества, а подлѣ, въ маленькихъ впадинахъ, стоятъ сосуды съ кровью праведныхъ страдальцевъ; могилы людей, жившихъ здѣсь цѣлые годы, поучавшихъ остальныхъ и проповѣдывавшихъ имъ истину, надежду, утѣшеніе съ грубыхъ алтарей, которые и теперь свидѣтельствуютъ о ихъ непоколебимой твердости; наконецъ, могилы гораздо-обширнѣе, но за то гораздо-ужаснѣе всѣхъ прежнихъ, гдѣ сотни людей, захваченные врасплохъ, были согнаны вмѣстѣ и всѣ выходы имъ завалены: ихъ погребали заживо, и они медленно умирали съ голода!
"Торжество нашей святой вѣры не надъ землею, не въ великолѣпныхъ церквахъ", сказалъ монахъ, когда мы пріостановились въ одномъ изъ низкихъ проходовъ, окруженные со всѣхъ сторонъ костями и прахомъ:-- "вотъ оно! Между могилами мучениковъ!" Онъ былъ по-видимому человѣкъ кроткій и степенный, и говорилъ отъ чистаго сердца. Остальное воспоминаніе мое о римскихъ церквахъ походитъ на смутный сонъ, въ которомъ перемѣшиваются священныя зданія всѣхъ видовъ и величинъ; низверженныя колонны языческихъ храмовъ, отрытыя и принужденныя поддерживать, подобно исполинамъ, крыши христіанскихъ церквей; картины дурныя и дивныя; народъ на колѣняхъ, курящіеся ѳиміамы, бренчанье колокольчиковъ и по-временамъ, изрѣдка, густой гулъ органа. Усталая память выводитъ меня снова на широкія паперти, на ступеняхъ которыхъ спятъ кучки людей или грѣются на солнцѣ, и она бредетъ дальше, между лохмотьями, разнородными запахами, палаццами и лачугами какой-нибудь старинной итальянской улицы.