Утромъ въ субботу (8 марта) отрубили здѣсь голову какому-то преступнику. Девять или десять мѣсяцевъ тому назадъ, онъ убилъ баварскую графиню, которая шла на поклоненіе въ Римъ, одна и пѣшкомъ, и совершала этотъ благочестивый подвигъ уже въ четвертый разъ. Онъ увидѣлъ въ Витербо, гдѣ тогда жилъ, какъ она размѣнивала какую-то золотую монету. Онъ тотчасъ же послѣдовалъ за набожною пилигримкой, сопутствовалъ ей на разстояніи больше сорока миль подъ измѣнническимъ предлогомъ защиты; наконецъ, напалъ на нее недалеко отъ Рима, въ Campagne, около мѣста называемаго (несправедливо) Гробницею Нерона, ограбилъ и убилъ ее ея же собственнымъ странническимъ посохомъ. Онъ былъ недавно женатъ и подарилъ женѣ своей кое-что изъ отнятыхъ у баварской графини вещей, сказавъ, что купилъ это на рынкѣ; но жена его видѣла пилигримку, когда она проходила черезъ городъ, и узнала въ числѣ подарковъ одну бездѣлушку, которую у нея замѣтила. Тогда разбойникъ сознался ей во всемъ, его схватили на четвертый день послѣ свершенія убійства.
Въ этой непонятной странѣ нѣтъ опредѣленнаго времени ни для суда, ни для расправы, а потому убійца просидѣлъ въ тюрьмѣ до-сихъ-поръ. Въ пятницу, когда онъ обѣдалъ съ прочими узниками, къ нему пришли съ объявленіемъ, что ему завтра отрубятъ голову, и увели его. Вообще говоря, здѣсь очень-рѣдко казнятъ въ великомъ посту; но, принявъ въ разсчетъ важность его преступленія, разсудили, что лучше показать надъ нимъ примѣръ строгости теперь, когда со всѣхъ сторонъ стекаются въ Римъ пилигримы къ страстной недѣлѣ. Я слышалъ объ этомъ въ пятницу вечеромъ и видѣлъ во всѣхъ церквахъ печатныя объявленія, приглашавшія вѣрующихъ молиться о спасеніи души преступника, а потому и рѣшился пойдти посмотрѣть на его казнь.
Она была назначена въ четырнадцать съ половиною часовъ, по римскому времесчисленію, или въ четверть девятаго утромъ. Со мною было, двое знакомыхъ, и такъ-какъ мы ожидали многочисленнаго стеченія народа, то забрались на мѣсто въ половинѣ восьмаго. Казнь должна была свершиться въ одной изъ отдаленныхъ улицъ, по сосѣдству церкви San Giovanni decollàto. Улица эта, подобно всѣмъ, составляющимъ большую часть Рима, обставлена ветхими домами, которые, по-видимому, не принадлежатъ никому и никогда не были обитаемы; они выстроены безъ всякаго плана, безъ всякой особенной потребности, не снабжены окончинами, и походятъ на покинутыя пивоварни, или могли бы быть складочными амбарами, еслибъ въ нихъ что-нибудь хранилось. Противъ одного изъ нихъ, выбѣленаго, были воздвигнуты подмостки -- неуклюжіе, некрашеные, полугнилые, футовъ въ семь вышиною, съ высокою рамою надъ ними, похожею на висѣлицу; между вертикальными стойками ея ходилъ ножъ съ тяжкою массою желѣза, готовый опуститься на шею жертвы и блестѣвшій на солнцѣ, которое по-временамъ выглядывало изъ-за облаковъ.
Около эшафота толпилось немного людей, да и тѣхъ не подпускалъ къ нему отрядъ папскихъ драгунъ. Человѣкъ двѣсти или триста пѣшихъ солдатъ было подъ оружіемъ, раздѣлившись преспокойно на кучки, между которыми попарно и по-трое прогуливались офицеры, болтая между собою и куря сигары.
Въ концѣ улицы была открытая площадка, заваленная мусоромъ, осколками и разнымъ соромъ, какъ и вездѣ въ Римѣ. Мы забрались во что-то въ родѣ прачешнаго сарая, принадлежавшаго къ одному изъ жилыхъ домовъ; стоя тамъ на старой телегѣ, среди груды ломаныхъ колесъ, мы глядѣли сквозь широкое рѣшетчатое окно на эшафотъ и вдоль улицы, круто заворачивавшей налѣво. Перспектива оканчивалась толстымъ офицеромъ въ треугольной шляпѣ.
Пробило девять часовъ, потомъ десять, и ничего не произошло. Колокола звонили по-прежнему. Римляне нисшаго класса, съ буйными лицами, въ синихъ и рыжихъ плащахъ, въ лохмотьяхъ, приходили и уходили, равнодушно разговаривая о разныхъ разностяхъ; между ними скитались также женщины и ребятишки. Разнощикъ сигаръ, съ наполненнымъ горячими угольями глинянымъ горшкомъ въ рукѣ, провозглашалъ во все горло о своемъ товарѣ. Продавецъ пряниковъ раздѣлялъ свое вниманіе между эшэфотомъ и покупщиками. Мальчишки цѣплялись и пробовали взлѣзать на стѣны ближней ограды, но отпадали на низъ. Художники, въ непостижимыхъ шляпахъ среднихъ вѣковъ и съ бородами, непринадлежавшими никакимъ временамъ, бросали вокругъ себя живописно-надменные взгляды на окружавшую ихъ "толпу". Одинъ господинъ, безъ сомнѣнія также принадлежавшій къ занимающимся изящными искусствами, щеголялъ въ сапогахъ съ отворотами, съ висящею по груди рыжею бородой и длинными, ярко-огненными волосами, заплетенными въ двѣ косы по обѣ стороны лица, которыя спускались ему чуть не до пояса.
Пробило одиннадцать -- все по прежнему. Въ толпѣ пронесся ропотъ, что преступникъ не хочетъ исповѣдаться: въ такомъ случаѣ духовенство владѣетъ имъ до звона Ave Maria, т. е. до солнечнаго заката. Народъ началъ по немногу расходиться. Офицеры пожимали плечами и смотрѣли сомнительно. Драгуны, проѣзжавшіе по-временамъ мимо нашего окна, чтобъ прогнать какую-нибудь несчастную телегу или извощичій кабріолетъ, которые удобно расположились на видномъ мѣстѣ и уже были усыпаны любопытными, сдѣлались сердитыми и явно начали терять терпѣніе. Толстый ффицеръ, оканчивавшій собою перспективу улицы, вынюхалъ цѣлую табакерку табаку.
Вдругъ послышался звукъ трубъ. "Смирно!" пронеслось между кучками пѣхотинцевъ, которые тотчасъ же выстроились и расположились вокругъ помоста. Драгуны поскакали въ галопъ по своимъ мѣстамъ, и гильйотина сдѣлалась центромъ лѣса штыковъ и свѣтлыхъ палашей. Народъ столпился тѣснѣе вокругъ солдатъ. Длинный потокъ взрослыхъ и ребятишекъ, сопровождавшій процессію отъ самой тюрьмы, вдругъ разлился по всѣмъ свободнымъ мѣстамъ.
Черезъ краткій промежутокъ времени показалось нѣсколько монаховъ, шедшихъ отъ церкви къ эшафоту; надъ головами ихъ виднѣлось распятіе подъ чернымъ балдахиномъ. Его обнесли кругомъ подножія подмостковъ и обратили къ преступнику, чтобъ онъ могъ видѣть священный символъ искупленія до конца послѣдней минуты. Вскорѣ явился на платформѣ и онъ, босикомъ, со связанными руками и обрѣзаннымъ до плечь воротникомъ рубашки: молодой человѣкъ лѣтъ двадцати-шести, здоровый, стройный, блѣдный, съ небольшими черными усами и темноволосый.
Онъ, какъ говорили, отказывался отъ исповѣди потому-что ему не позволяли увидѣться передъ смертью съ женою; ее привели къ нему подъ конвоемъ, и посылка за нею была причиной долгаго промедленія.