Въ Ватиканѣ есть, между-прочимъ, прекрасное собраніе египетскихъ древностей. Потолки залъ, въ которыхъ онѣ разставлены, изображаютъ усыпанныя звѣздами небеса пустыни. Мысль можетъ показаться странною, но это очень-эффектно. Угрюмые, чудовищные получеловѣки египетскихъ храмовъ кажутся еще угрюмѣе и чудовищнѣе подъ темно-синимъ небомъ, которое отбрасываетъ странную, неопредѣленную, таинственную тѣнь на всѣ предметы; они кажутся подъ покровомъ торжественной ночи.
Въ палаццахъ частныхъ людей, картины разставлены самымъ выгоднымъ для эффекта ихъ образомъ. Ихъ рѣдко набирается въ одномъ мѣстѣ столько, чтобъ онѣ перемѣшивались въ глазахъ, или чтобъ вниманіе зрителя было развлечено ихъ множествомъ; а также толпы зѣвакъ и любителей рѣдко мѣшаютъ вамъ разсматривать ихъ на свободѣ. Тамъ красуются безчисленные портреты Рембранта, Тиціана и Фан-Дейка; головы Гвидо-Рени, Доминикина и Карло-Дольче, разныя картины Корреджіо, Мурильйо, Рафаэля, Сальватора-Розы и Спаньйолетто -- трудно найдти выраженія для похвалъ многимъ изъ нихъ -- такова ихъ нѣжность и граціозность, ихъ красота и высокое достоинство.
Портретъ Беатриче ди-Ченчи, въ палаццо Барбарини, такая картина, что ее невозможно забыть. Сквозь дивную прелесть и кротость лица проглядываетъ что-то сверхъестественное. Голова ея драпирована бѣлымъ покрываломъ, изъ-подъ котораго выпадаютъ свѣтлые волосы. Она какъ-будто вдругъ обратилась къ вамъ; въ глазахъ ея, чрезвычайно-нѣжныхъ и кроткихъ, видно выраженіе, какъ-будто она сейчасъ только превозмогла дикость внезапнаго ужаса и отчаянія, а чувствуетъ только небесную надежду, прекрасную горесть и полную безнадежность на всякую помощь. Преданія говорятъ, будто Гвидо-Рени написалъ этотъ портретъ на-канунѣ ея казни; по другимъ разсказамъ, онъ написалъ его на память, видѣвъ несчастную красавицу на пути къ эшафоту. Я охотно вѣрю, видя ее на полотнѣ, что она обратилась къ нему вдругъ, когда онъ стоялъ въ толпѣ, послѣ перваго взгляда на сѣкиру, и напечатлѣла въ душѣ его взоръ, который остался въ его памяти такъ же неизгладимо, какъ въ моей, какъ-будто и я былъ самъ подлѣ него, въ предсмертную минуту злополучной дѣвушки. Преступный палаццо Ченчи, занимающій цѣлый кварталъ, стоитъ угрюмый и заброшенный, и разваливается мало-по-малу; мнѣ часто представлялось, будто я видѣлъ это прелестное лицо въ его большихъ окнахъ, на мрачномъ подъѣздѣ, или являющимся изъ темноты его унылыхъ галерей, по которымъ бродятъ теперь духи и тѣни. Исторія несчастной Беатриче написана на этой картинѣ, на лицѣ погибшей дѣвушки, собственною рукою природы!
Я видѣлъ въ палаццо Спада статую Помпея, ту самую, у подножія которой палъ Юлій Цезарь: это страшная, суровая фигура! Я вообразилъ себѣ статую болѣе нѣжной отдѣлки, которой отличительныя черты смѣшивались въ отуманенныхъ взорахъ того, чья кровь обагряла его подножіе, и вдругъ, въ самый моментъ смерти, онѣ мелькнули передъ нимъ въ строгомъ величіи, какъ являются теперь.
Прогулки по окрестностямъ Рима очаровательны и были бы исполнены прелести даже по однимъ разнообразнымъ видамъ дикой Campagna; но здѣсь каждый шагъ земли по всѣмъ направленіямъ исполненъ воспоминаній. Вотъ, на-примѣръ, Альбано, съ прелестнымъ озеромъ, котораго берега окружены деревьями; съ виномъ, которое, конечно, нисколько не улучшилось со временъ Горація и въ наши дни никакъ не оправдываетъ его поэтическаго панегирика. Вотъ неопрятный Тиволи, съ рѣкою Апіо, которая совращена съ своего пути и падаетъ очертя голову съ восьмидесяти футовъ, отъискивая свое прежнее русло; тамъ, на высокомъ утесѣ рисуется живописный храмъ сивиллы; водопады меньшихъ размѣровъ искрятся и блестятъ на солнцѣ; одна пещера, подлѣ которой страшно клубится рѣка, внизу, между нависшими утесами, открываетъ угрюмый зѣвъ свой, смоченный пѣною и брызгами. Вотъ Villa d'Esle, заброшенная и разрушающаяся между рощами печальныхъ сосенъ и кипарисовъ, гдѣ она покоится въ мертвенной важности. Вотъ Фраскати и на утесѣ надъ нимъ развалины Тускулума, гдѣ Цицеронъ жилъ, писалъ и украшалъ свое жилище, котораго остатки и теперь видны, и гдѣ родился суровый Катонъ. Мы видѣли развалины амфитеатра этого умершаго города въ сѣрый, пасмурный день, когда рѣзко задувалъ мартовскій вѣтеръ и разбросанные камни стариннаго города лежали на одинокой высотѣ, мертвые и унылые, какъ пепелище давно-погасшаго пожара.
Однажды мы отправились маленькимъ обществомъ, втроемъ, въ Альбано, который въ четырнадцати миляхъ отъ Рима, съ намѣреніемъ прійдти туда, по давно-заброшенной и заросшей Аппіановой-Дорогѣ. Мы тронулись въ путь въ половинѣ восьмаго утромъ и черезъ часъ очутились въ открытой Campagna. На разстояніи цѣлыхъ двѣнадцати киль мы карабкались по непрерывному ряду грудъ, холмовъ и развалинъ. Развалившіяся гробницы и храмы: обломки колоннъ, карнизовъ, пьедесталовъ; большіе куски мрамора и гранита; растрескавшіяся и обвалившіяся арки, заросшія травами и кустами; обломковъ столько, что ихъ достало бы на постройку обширнаго города -- все это валялось на землѣ и окружало насъ со всѣхъ сторонъ. Повременамъ, сложенныя на-живую-руку стѣны, сооруженныя изъ этихъ остатковъ пастухами, пересѣкали намъ дорогу; иногда останавливалъ насъ ровъ между двумя осыпавшимися каменными оградами; иногда самые обломки, выкатывавшіеся изъ-подъ нашихъ ногъ, затрудняли намъ путь; но все это были развалины. Иногда попадался намъ кусокъ старинной дороги, надъ остальною почвой; иногда мы выслѣживали ее подъ наносной землею и травой, какъ-будто она была тутъ похоронена, но вся дорога была развалиной. Вдали, колоссальные остатки водопроводовъ поднимались надъ равниною; каждый долетавшій до насъ вѣтерокъ колыхалъ молодую траву и свѣжіе цвѣты, выросшіе на цѣлыхъ миляхъ развалинъ. Невидимые жаворонки, которые одни нарушали мертвую тишину этихъ мѣстъ, свили себѣ гнѣзда въ развалинахъ; угрюмые пастухи, одѣтые въ бараньи шкуры и выглядывавшіе на насъ по-временамъ исподлобья, изъ своихъ логовищъ, были жителями развалинъ. Видъ пустынной Campagna въ одномъ направленіи, гдѣ она была почти гладкою равниной, напоминалъ мнѣ сѣвероамериканскія степи. Но что значитъ одинокость мѣста, гдѣ никогда человѣкъ не жилъ, въ сравненіи съ пустыней, гдѣ могучее племя оставило слѣды свои на землѣ, съ которой оно исчезло, гдѣ мѣст а послѣдняго отдохновенія его усопшихъ разсыпались въ прахъ какъ они, гдѣ разбитые песочные часы времени не болѣе, какъ кучка праздной пыли! Возвращаясь въ городъ около солнечнаго заката и оглядываясь издали на пройденный нами въ то время путь, я почти былъ убѣжденъ, что солнце уже больше не взойдетъ, и что оно свѣтило въ послѣдній разъ на умершій и уничтоженный міръ.
Возвращеніе въ Римъ при лунномъ сіяніи послѣ такой прогулки, было самымъ приличнымъ заключеніемъ такого дня. Узкія улицы безъ троттуаровъ, заваленныя въ каждомъ темномъ углу грудами мусора и всякой нечистоты, представляютъ по своимъ сжатымъ размѣрамъ, грязи и темнотѣ, самую рѣзкую противоположность съ широкою площадью передъ какою-нибудь церковью; въ цептрѣ этой площади стоитъ покрытый іероглифами обелискъ, привезенный изъ Египта во времена императоровъ, и смотритъ съ удивленіемъ на окружающее его чуждое зрѣлище; или древняя колонна, съ которой сброшена украшавшая ее статуя, и которая держитъ на себѣ христіанскаго святаго: такъ, на-примѣръ, вмѣсто Марка-Аврелія поставленъ св. Павелъ, или вмѣсто Траяна св. Петръ. Потомъ видишь огромныя зданія, сооруженныя изъ разобранныхъ частей Колизея, которыя заслоняютъ собою луну, какъ горы; а между-тѣмъ, лучи ея пробиваются въ другихъ мѣстахъ сквозь полуразвалившіяся арки и треснувшія стѣны такъ же свободно, какъ выходитъ жизнь изъ свѣжей смертельной раны. Маленькій городокъ, состоящій изъ жалкихъ домовъ, окруженныхъ оградами и запертыхъ дверьми на запоръ -- это Жидовскій Кварталъ, гдѣ Жиды запираются на ночь, когда пробьетъ восемь часовъ: жалкое и грязное мѣсто, густо-населенное, наполненное зловоніемъ, но гдѣ люди промышлены и куютъ себѣ деньги. Днемъ, проходя по узкимъ улицамъ этого квартала, видишь всѣхъ жителей за работой: они подновляютъ старыя платья и заключаютъ между собою торги.
Когда выйдешь изъ этихъ лоскутковъ густой темноты снова на лунный свѣтъ, зрѣніе и слухъ вознаграждаются серебристымъ фонтаномъ Треви, который бьетъ сотнею ключей по поддѣльнымъ скаламъ. Въ тѣсной улицѣ за нимъ балаганъ, окруженный деревьями и освѣщенный шкаликами, привлекаетъ лѣнивыхъ Римлянъ къ своимъ курящимся кострюлямъ съ горячимъ бульйономъ и пареною цвѣтною капустой, къ подносамъ съ жареною рыбой и бутылкамъ съ виномъ. Огибая крутой заворотъ, вдругъ слышишь тяжелый стукъ колесъ: кучеръ вашъ останавливается и снимаетъ шляпу передъ медлительнымъ возомъ, предшествуемымъ человѣкомъ съ большимъ распятіемъ, факельщикомъ и священникомъ: это телега смерти; на ней везутъ трупы бѣдныхъ за городъ, на Campo Santo, гдѣ ихъ бросятъ въ одну изъ ямъ, которую въ эту ночь завалятъ камнемъ и запечатаютъ на цѣлый годъ.
Но проѣзжаете ли вы мимо обелисковъ или колоннъ, мимо древнихъ храмовъ, театровъ, домовъ, портиковъ или форумовъ,-- странно видѣть, какъ каждый обломокъ, гдѣ только возможно, перелитъ въ новѣйшее строеніе или приспособленъ къ нуждамъ новѣйшихъ временъ: изъ нихъ строятъ стѣны, жилища, амбары, конюшни; я ѣлаютъ употребленіе, къ которому они никогда не были предназначены, и соединяютъ съ вещами самыми неудобоисоединяемыни. Бездна развалинъ древней миѳологіи и обломковъ старинныхъ преданій и обычаевъ служатъ теперь поклоненію христіанскихъ алтарей.
Выглянувъ изъ одной части города за стѣны его, видишь старинную приземистую пирамиду, въ которой покоится прахъ Каія Цестія, и которая отбрасываетъ отъ себя при лунномъ свѣтѣ темную треугольную тѣнь: въ маленькомъ саду подлѣ нея могила нашего поэта Шелли (Shelley), а еще ближе къ пирамидѣ лежатъ кости Китса (Keats).