Страстная недѣля въ Римѣ, какъ полагаютъ, имѣетъ много привлекательнаго для посѣтителей вѣчнаго города; но я бы совѣтовалъ тѣмъ, кто ѣдетъ въ Римъ собственно для Рима, избѣгать церемоній этой эпохи, за исключеніемъ только богослуженія перваго дня св. Пасхи. Церемоніи вообще самыя скучныя и утомительныя; жара и давка при каждой несносны; шумъ, толкотня, суматоха, такъ-что можно сойдти съ ума. Мы перестали посѣщать этого рода зрѣлища въ самомъ началѣ ихъ и снова обратились къ развалинамъ. Мы, однако, опять вмѣшались въ толпу для нѣкоторыхъ изъ любопытнѣйшихъ церемоній, о которыхъ я долженъ нѣсколько распространиться.
Въ среду на страстной недѣлѣ мы не могли попасть въ Сикстову-Капеллу, потому-что она была биткомъ набита народомъ еще прежде, чѣмъ мы пришли, а мы пришли довольно-рано; публика тамъ толкалась, жалась, спорила и шумно тѣснилась снова, когда выносили изъ капеллы какую-нибудь даму въ обморокѣ, какъ-будто человѣкъ пятьдесятъ могло помѣститься тамъ, гдѣ она была. Надъ входомъ въ капеллу, висѣлъ тяжелый занавѣсъ, и человѣкъ двадцать ближайшихъ къ нему снаружи дергали его со стороны въ сторону, чтобъ онъ не опустился совершенно и не мѣшалъ имъ слушать пѣніе Miserere. Слѣдствіемъ этого была величайшая суматоха: многіе путались въ складкахъ драпировки занавѣса; иногда волнующаяся толпа вносила его на головахъ въ самую капеллу, какъ полу огромной палатки, и вытѣснялась съ нимъ назадъ, при чемъ раздавались крики и жалобные голоса.
Сидя въ нѣкоторомъ разстояніи оттуда, между двумя или тремя папскими каммергерами, которые были очень-утомлены и считали минуты на своихъ часахъ, намъ лучше были видны продѣлки съ занавѣсомъ, чѣмъ слышно пѣніе Miserere. Иногда только долетали до нашего слуха печальные голоса, которые возвышались хоромъ и раздавались весьма-грустно и трогательно, а потомъ замирали снова въ тихіе, почти-неслышные намъ напѣвы.
Въ другой разъ, мы присутствовали при подъятіи мощей въ Соборѣ-св.-Петра, что произошло между шестью и семью часами вечера и было поразительно темнотою всей церкви и бездною стекшагося туда народа. Мощи выносилась поочереди, тремя духовными сановниками и помѣщались на высокомъ балконѣ подлѣ главнаго алтаря, который былъ только одинъ освѣщенъ; правда, сто-двѣнадцать лампъ горятъ постоянно у алтаря, да, кромѣ того, двѣ колоссальныя восковыя свѣчи подлѣ черной статуи св. Петра, но это освѣщеніе ничтожно для такого необъятнаго зданія, и оно остается все въ торжественномъ мракѣ. Этотъ мракъ, обращеніе всѣхъ лицъ къ балкону и колѣнопреклоненіе благочестивыхъ, имѣли что-то особенно-эффектное.
Въ четверкъ мы пошли смотрѣть, какъ папа переносилъ св. причастіе изъ Сикстовой Капеллы въ Capella Paolina, въ Ватиканѣ: церемонія, служащая эмблемою положенія во гробъ Спасителя передъ Его воскресеніемъ. Мы ждали въ обширной галереѣ вмѣстѣ со множествомъ народа, изъ котораго три четверти были Англичане, съ часъ или около того, пока въ Сикстовой Капеллѣ опять пѣли Miserere. Галерея эта соединяла обѣ капеллы; общее вниманіе сосредоточивалось на двери, въ которую папа долженъ былъ войдти съ Тѣломъ Христовымъ. Каждый разъ, что она отворялась, мы видѣли, однако, не больше, какъ человѣка на лѣстницѣ, который зажигалъ несметное множество лампъ; но при каждомъ отвореніи этой двери всѣ съ шумомъ устремлялись къ лѣстницѣ и къ ламповщику, въ родѣ того, какъ тяжелая британская конница бросалась въ аттаку при Ватерло. Къ счастію зажигателя лампъ, ни онъ, ни лѣстница его не были сбиты и стоптаны. Наконецъ, когда зажглись всѣ свѣчи и лампады, отворилась дверь Сикстовой Капеллы, и раздавшееся изъ нея пѣніе возвѣстило шествіе его святѣйшества. Тутъ солдаты папской гвардіи раздвинули толпу и выстроились въ двѣ линіи лицомъ-къ-лицу, вдоль всей галереи; наконецъ, показалась процессія.
Сначала шли пѣвчіе; потомъ множество духовенства попарно; каждый несъ по большой зажженной свѣчѣ. Пѣніе было очень-однообразно и скучно. Процессія тихо подвигалась впередъ, въ капеллу; монотонные напѣвы продолжались, и наконецъ явился самъ папа, подъ бѣлымъ атласнымъ балдахиномъ, въ полномъ облаченіи первосвященника, неся въ обѣихъ рукахъ накрытое покровомъ причастіе; кардиналы и каноники окружали его въ пышныхъ и блестящихъ костюмахъ. Солдаты гвардіи преклонили колѣни; всѣ присутствующіе низко поклонились, и онъ вошелъ въ капеллу, у дверей которой замѣнили балдахинъ бѣлымъ атласнымъ зонтикомъ, распущеннымъ надъ его головой. За нимъ слѣдовало еще нѣсколько паръ духовныхъ сановниковъ, которые также вошли въ капеллу. Потомъ заперли ея двери, и все кончилось; зрители бросились къ выходу, какъ-будто дѣло шло о жизни и смерти, торопясь поспѣть на какое-нибудь другое зрѣлище.
Одна изъ любимѣйшихъ и наиболѣе посѣщаемыхъ церемоній въ церкви св. Петра -- исключая воскресенія и понедѣльника святой недѣли, когда допускаются туда всѣ классы народа -- та, когда папа моетъ ноги тринадцати человѣкамъ, представляющимъ двѣнадцать апостоловъ и Іуду Искаріотскаго.
Она совершается въ одной изъ капеллъ собора, которую по этому случаю украшаютъ какъ-можно-роскошнѣе. Всѣ тринадцать сидятъ въ это время рядомъ, на высокой скамьѣ, и на нихъ устремлены взоры несметнаго числа Англичанъ, Французовъ, Американцевъ, Швейцарцевъ, Нѣмцевъ, Русскихъ, Шведовъ, Норвежцевъ и другихъ пришельцевъ всѣхъ народовъ. Всѣ тринадцать одѣты въ бѣлое и на головахъ ихъ бѣлыя шапки. Въ рукѣ каждаго букетъ.
Такъ-какъ двѣ большія ложи, назначенныя для помѣщенія дамъ, были уже переполнены, и пробраться ближе не было никакой возможности, мы удалились вмѣстѣ съ многочисленною толпою другихъ любопытныхъ, чтобъ успѣть видѣть Тайную Вечерю, гдѣ папа, самъ своей особой, прислуживаетъ за столомъ тѣмъ же тринадцати; послѣ страшной толкотни на крыльцѣ Ватикана и нѣсколькихъ частныхъ стычекъ съ швейцарскою гвардіею, вся толпа втиснулась въ покой. То была длинная галерея, драпированная вся бѣлымъ и краснымъ, гдѣ также была устроена ложа для дамъ (онѣ обязаны являться въ такихъ случаяхъ въ глубокомъ траурѣ и носить черныя покрывала), а королевская ложа для неаполитанскаго короля и его свиты. Столъ, убранный какъ на бальномъ ужинѣ, стоялъ на возвышенной платформѣ у одной изъ стѣнъ галереи. Ножи и вилки были разложены на ближайшей къ стѣнѣ сторонѣ стола.
Покой былъ наполненъ мужчинами-иностранцами; народу бездна; жара нестерпимая, и давка по-временамъ ужасная. Она достигла высшей степени, когда вкатился сюда потокъ зрителей съ обряда омовенія ногъ: тогда раздались такіе крики и возгласы, что отрядъ пьемонтскихъ драгунъ пришелъ на выручку швейцарской гвардіи и помогъ ей угомонить публику.