При добываніи себѣ выгодныхъ мѣстъ, дамы оказались особенно-свирѣпыми. Одна знакомая мнѣ была схвачена въ далекой ложѣ какою то дюжею барыней за талію и вытиснута со своего мѣста; другая дама, стоявшая въ заднихъ мѣстахъ ложи, улучшала свою позицію, втыкая большую булавку въ стоящихъ впереди ея зрительницъ.
Апостолы и Іуда Искаріотскій явились на площадкѣ послѣ долгаго ожиданія и расположились передъ столомъ, предводительствуемые св. Петромъ; зрители долго глядѣли на нихъ, пока двѣнадцать нюхали протяжно свои букеты, а Іуда, двигая губами, какъ-будто внутренно творилъ молитву. Тогда папа, въ багряномъ облаченіи, съ бѣлою атласною скуфьей на головѣ, явился среди толпы кардиналовъ и другихъ сановниковъ; онъ взялъ небольшой золотой рукомойникъ и плеснулъ нѣсколько воды на руки апостола Петра, тогда-какъ одинъ изъ его свиты держалъ золотой тазъ, другой -- тонкое полотенце, а третій -- букетъ самого папы, который былъ ему на это время переданъ. Его святѣйшество исполнилъ довольно-поспѣшно обрядъ омовенія рукъ надъ каждымъ изъ тринадцати, при чемъ Іуда казался особенно-растроганнымъ; потомъ всѣ усѣлись за столъ, Петръ на первомъ мѣстѣ, и папа произнесъ молитву.
На столѣ было бѣлое и красное вино, а обѣдъ казался вообще очень-хорошимъ. Кушанья были раздѣлены на порціи, для каждаго поравну; кардиналы подносили каждое блюдо папѣ на колѣняхъ, а тотъ подавалъ его тринадцати угощаемымъ. Невозможно выразить, какъ Іуда томился надъ своими кушаньями, наклонивъ голову на сторону, какъ-будто у него вовсе не было аппетита. Петръ не говорилъ ни слова ни съ кѣмъ. Кушанья состояли преимущественно изъ рыбы и зелени. Папа подавалъ также вино всѣмъ тринадцати; въ-продолженіе всей трапезы, читали евангеліе,-- но чтенія никто не могъ слышать.
Ужинъ пилигримовъ, когда вельможи и знатныя дамы, въ знакъ смиренія, прислуживали пилигримамъ и отирали имъ ноги, вымытыя заранѣе, -- привлекъ также множество народа. Но изъ всѣхъ церемоніаловъ страстной недѣли ни одинъ не поразилъ меня столько, какъ церемонія Святой Лѣстницы la Scala Santa, при которой я присутствовалъ нѣсколько разъ и которую лучше всего видѣлъ въ страстную пятницу.
Святая лѣстница эта состоитъ изъ двадцати-восьми ступеней, которыя, по сказаніямъ, принадлежали дому Пилата Понтійскаго и по которымъ спускался самъ Спаситель, выходя изъ храмины суда. Богомольцы поднимаются по ней вверхъ не иначе, какъ на колѣняхъ; на вершинѣ ея капелла съ мощами, въ которую они заглядываютъ сквозь желѣзныя рѣшетки оконъ и потомъ спускаются по двумъ боковымъ лѣстницамъ.
Въ страстную пятницу, тутъ было человѣкъ около ста, которые въ одно время медленно и тяжело поднимались на колѣняхъ по этимъ ступенямъ; другіе, готовившіеся подниматься, или уже спустившіеся,-- были и такіе, которые были уже разъ наверху и готовились подниматься въ другой разъ,-- стояли на паперти внизу, гдѣ какой-то старикъ потряхивалъ жестянымъ ящикомъ, чтобъ напомнить имъ о душеспасительномъ денежномъ приношеніи. Большая часть этихъ богомольцевъ были мужчины и женщины простаго званія, пришедшіе, по-видимому, изъ деревень; въ числѣ ихъ было, впрочемъ, четыре или пять іезуитовъ и съ полдюжины хорошо-одѣтыхъ дамъ. Цѣлая школа мальчиковъ, человѣкъ покрайней-мѣрѣ двадцать, была уже на половинѣ лѣстницы, и всѣ они очевидно наслаждались своимъ восшествіемъ. Они поднимались всѣ вмѣстѣ; но остатокъ богомольцевъ давалъ имъ по-возможности больше простора.
Въ свѣтлое-воскресенье, такъ же, какъ въ великій-четвертокъ, папа осѣняетъ своимъ благословеніемъ весь народъ съ балкона Собора-св.-Петра. Въ этотъ разъ, въ воскресенье, погода была особенно прекрасна, воздухъ чистый, благовонный, небо удивительно синее. Въ четверкъ былъ проливный дождь; но за то теперь всѣ сто фонтановъ Рима искрились какъ алмазы на свѣтломъ солнцѣ. Жалкія улицы, тянущіяся на цѣлыя мили, по которымъ мы ѣхали въ опредѣленномъ порядкѣ, поддерживаемомъ папскими драгунами, пестрѣлись такими яркими цвѣтами, что вся ветхость.и дряхлость ихъ исчезла. Простой народъ ходилъ въ самыхъ щеголеватыхъ нарядахъ; люди побогаче выѣхали въ лучшихъ своихъ экипажахъ; кардиналы неслись къ церкви Рыбаря въ парадныхъ каретахъ; натявутая роскошь выставила на солнцѣ свои протертыя ливреи и порыжѣлыя треугольныя шляпы; всѣ экипажи цѣлаго Рима были заняты заранѣе, -- все стремилось на большую площадь св. Петра.
Тутъ собралось по-крайней-мѣрѣ полтораста тысячь человѣкъ! Не знаю числа экипажей, но для всѣхъ ихъ было мѣста довольно и еще съ запасомъ. Вся широкая паперть церкви была усыпана народомъ; тамъ толпилось множество coatadini изъ Альбано, которые особенно любятъ красный цвѣтъ; вообще, пестрая смѣсь всѣхъ костюмовъ производила удивительный эффектъ. Ниже ступеней паперти были выстроены войска, которыя издали казались цвѣтами исполинскаго цвѣтника. Угрюмые Римляне, живые и веселые поселяне сосѣднихъ мѣстъ, группы богомольцевъ изъ отдаленныхъ частей Италіи, любопытные иностранцы всѣхъ націй,-- все это шумѣло и жужжало на чистомъ воздухѣ, какъ рои безчисленныхъ насѣкомыхъ; а между-тѣмъ два прелестнѣйшіе фонтана били высоко надъ всѣми, отражая солнечные лучи радугами въ своихъ брызгахъ и переливахъ.
Яркій коверъ былъ навѣшенъ вдоль всего высокаго балкона, а огромное окно, изъ котораго папа являлся, было драпировано краснымъ; надъ всѣмъ балкономъ протянули наметъ, чтобъ защитить внутренность его отъ солнечныхъ лучей. Къ приближенію полудня, всѣ глаза обратились къ окну, и вскорѣ явилось у него на носилкахъ кресло, за которымъ слѣдовали исполинскія опахала изъ павлиньихъ перьевъ. Тогда папа, котораго едва можно было разсмотрѣть за высотою балкона,-- всталъ и распростеръ свои руки; тотчасъ же всѣ зрители на площади сняли шляпы и шапки, а нѣкоторые преклонили колѣни. Пушки съ Крѣпости-св.-Ангела отозвались громомъ своимъ; раздались трубные звуки, барабанный бой, стукъ оружія, а потомъ вся огромная масса народа раздѣлилась вдругъ на малыя кучки и разбрелась во всѣ стороны.
Какъ прекрасенъ былъ полдень, когда и мы въ свою очередь поѣхали съ площади! Тибръ пересталъ быть мутнымъ и желтымъ, но сдѣлался синимъ; всѣ старые мосты какъ-будто зардѣлись свѣжимъ румянцемъ и помолодѣли. Пантеонъ съ своимъ величественнымъ фасадомъ, изрытымъ и изборожденнымъ временемъ, какъ старое морщинистое лицо, будто стряхнулъ съ себя нѣсколько столѣтій. Каждая грязная и запустѣлая хижина вѣчнаго города казалась новѣе и свѣжѣе. Самая тюрьма въ многолюдной улицѣ, гдѣ толпились пѣшеходы и рыскали экипажи, даже и она какъ-будто озарилась чуднымъ блескомъ этого дня; заключенные въ ней бѣдняки, которыхъ лица не могли высунуться на свѣтъ изъ-за толстыхъ рѣшотокъ, протягивали руки сквозь ржавыя перекладины, чтобъ насладиться хоть частичкою солнечныхъ лучей, наполнявшихъ всю улицу.