Но когда наступила лунная безоблачная ночь, большая площадь св. Петра опять наполнилась народомъ, и весь соборъ, отъ паперти до креста, освѣтился безчисленными огнями, которые обводили всѣ очерки зданія и мерцали по всѣмъ колоннадамъ, окружающимъ площадь. Когда большой колоколъ пробилъ половину восьмого, -- разомъ, въ одно мгновеніе, масса ярко-краснаго огня разлилась отъ вершины купола до крайнихъ оконечностей креста: это было сигналомъ появленія несметнаго множества огней, такихъ же красныхъ, ослѣпительныхъ и огромныхъ, изъ всѣхъ наружныхъ частей исполинскаго собора. Каждый карнизъ, каждая капитель, малѣйшее лѣпное или скульптурное украшеніе обрисовались ясно и отчетною при этомъ необычайномъ освѣщеніи; черное, массивное основаніе огромнаго купола казалось совершенно-прозрачнымъ!
Ни пороховая нитка, ни проводникъ электричества не могли бы передать пламя быстрѣе и внезапнѣе, чѣмъ оно разлилось въ эту вторую иллюминацію. Когда мы уѣхали съ площади и глядѣли на соборъ съ одного отдаленнаго возвышенія, два часа спустя, онъ блестѣлъ и горѣлъ, какъ огромный алмазъ въ тишинѣ спокойной ночи! Всѣ части его были также строго пропорціональны; ни одинъ уголъ огненныхъ линій не притупился; не пропало ни одного атома его лучезарности.
На слѣдующую ночь, втораго дня пасхи, былъ пущенъ большой фейерверкъ съ Замка-св.-Ангела. Мы наняли себѣ комнату въ одномъ изъ противоположныхъ домовъ и во-время пробрались на мѣсто сквозь густую толпу, которая набилась на площади и во всѣхъ ведшихъ къ ней аллеяхъ и до того загрузила мостъ черезъ Тибръ, что, казалось, онъ сейчасъ рухнетъ въ рѣку со всѣмъ толпившимся на немъ народомъ. Мостъ этотъ, по которому приближаются къ замку, украшенъ весьма-уродливыми статуями; между ними поставили большіе сосуды съ зажженною паклей: пламя ея странно отсвѣчивалось на лицахъ людей и не менѣе странно на возвышавшихся надъ ними каменныхъ каррикатурахъ.
Зрѣлище началось страшнымъ залпомх изъ пушекъ. Потомъ, въ-продолжеіне двадцати минутъ или получаса, весь Замокъ Св. Ангела превратился въ одну массу движущагося огня, въ лабиринтъ крутящихся огненныхъ колесъ всѣхъ цвѣтовъ, величинъ и скоростей, а между-тѣмъ ракеты взлетали къ небу -- не по одной, не по десяти, а по цѣлымъ сотнямъ. Окончательный букетъ, la girandola, походилъ на взрывъ всего массивнаго замка, только безъ дыма и пыли.
Черезъ полчаса разошлись всѣ несчетные зрители этой великолѣпной потѣхи; луна глядѣла спокойно на морщинистое отраженіе свое въ струяхъ мутнаго Тибра, и только съ полдюжины мальчишекъ рыскало тамъ и сямъ, освѣщая землю передъ собою зажженными огарками, въ надеждѣ поживиться чѣмъ-нибудь оброненнымъ при такой страшной давкѣ.
Для противоположности, мы поѣхали послѣ всѣхъ этихъ огней, послѣ всей трескотни, въ старый, развалившійся Римъ, чтобъ проститься въ послѣдній разъ съ Колизеемъ. Я видалъ его и прежде при лунномъ свѣтѣ, но въ эту ночь его страшное одиночество было внѣ всякаго описанія. Призраки-столбы Форума; тріумфальныя арки древнихъ императоровъ; огромныя груды развалинъ, которыя нѣкогда были ихъ дворцами; заросшія травою ограды, обозначающія могилы разрушенныхъ храмовъ; камни Via Sacra (священной дороги), сглаженные слѣдами ногъ древнихъ Римлянъ, -- казалось, что по всему этому печально бродягъ тѣни прежнихъ кровавыхъ празднествъ, посѣщая мертвую сцену, разграбленную алчностію; но все еще не разрушенную до тла; казалось, мертвецы дико ломаютъ себѣ руки, переселившись въ пробивающіеся вездѣ кусты бурьяна и травы; казалось, жалобы ихъ раздаются изъ каждой трещины и разсѣянны величавыхъ арокъ, которыя сами не болѣе, какъ тѣнь того, что онѣ были прежде!
Отдыхая на другой день на травѣ пустынной Campagna, на пути во Флоренцію, и прислушиваясь къ пѣнію жаворонковъ, мы увидѣли небольшой деревянный крестъ, воздвигнутый на мѣстѣ, гдѣ была умерщвлена несчастная пилигримка, баварская графиня. Мы бросили туда нѣсколько камешковъ, какъ будто для начала кургана, который послѣ воздвигнется въ ея память, подумали, но предстоитъ ли и намъ такая же участь, и оглянулись назадъ, на Римъ.
Быстрая діорама.
Мы ѣдемъ въ Неаполь, переступивъ за порогъ вѣчнаго города, у воротъ La Giovanni Latcrano, гдѣ два послѣдніе предмета, на которыхъ останавливается вниманіе отъѣзжающаго посѣтителя, или два первые, на которые смотритъ пріѣзжающій -- гордая церковь и распадающаяся развалина, то и другое достойныя эмблемы Рима.
Дорога пролегаетъ черезъ Campagna, которая смотритъ торжественнѣе въ ясный день, какъ теперь, чѣмъ въ пасмурную погоду, подъ мрачнымъ небомъ: далекое протяженіе развалинъ видно яснѣе; солнечные лучи, пробиваясь сквозь своды полуразсынавшихся водопроводовъ, показываютъ въ печальной дали другіе полуразрушенные водопроводы. Когда мы миновали все это и оглянулись назадъ изъ Альбано, намъ казалось, какъ-будто все темное, волнующееся пространство пустыни походило на озеро стоячей воды, или на широкій потокъ безжизненной Леты, который обхватилъ стѣны Рима и отдѣлилъ его отъ всего міра! Какъ часто ходили встарину гордые легіоны по этой степи, которая теперь такъ безмолвна и безлюдна! Какъ часто глядѣли поникшіе духомъ плѣнники на отдаленный городъ и видѣли, какъ изъ него радостно высыпалъ народъ, чтобъ привѣтствовать возвращеніе ихъ побѣдителей! Сколько буйства, веселья, разврата и убійствъ видѣли въ полномъ, бѣшеномъ разгарѣ стѣны тѣхъ самыхъ дворцовъ, которые теперь не больше, какъ груды мусора и разбросанныхъ обломковъ мрамора! Какой ослѣпительный блескъ огней, какой ревъ народныхъ смутъ, какой плачъ голода и заразы проносился надъ дикою равниной, гдѣ теперь слышенъ только шумъ вѣтра, и гдѣ одинокія ящерицы весело и безъ помѣхи играть и грѣются на солнцѣ!