Обозы съ виномъ, которыхъ каждая телега управляется оборваннымъ крестьяниномъ, лежащимъ подъ легкимъ навѣсомъ изъ бараньихъ шкуръ, на цыганскій образецъ, уже перестали являться, и мы съ трудомъ поднимаемся на гористыя мѣста, гдѣ растутъ деревья. На слѣдующій день, мы ѣдемъ по прекрасной дорогѣ, оттѣненной безконечными аллеями и проведенной черезъ Понтинскія-Болота, утомительно-плоскія и пустынныя, поросшія мѣстами кустарникомъ или затопленныя водою. По-временамъ проѣзжаемъ мимо одинокаго сторожеваго домика, или мимо заброшенной и заглохшей лачужки. Нѣсколько пастуховъ зѣваетъ на берегахъ придорожной канавы; иногда плоскодонная лодка лѣниво тянется по ней бечевою. Изрѣдка встрѣчается всадникъ, съ положеннымъ поперегъ сѣдла длиннымъ ружьемъ, сопровождаемый сердитыми собаками; но вообще, здѣсь все мертво и движутся только вѣтръ и тѣни, пока мы не очутились въ виду Террачины.
Какъ сине и свѣтло море, катящее свои волны подъ окнами гостинницы, столь знаменитой въ разбойничьихъ повѣстяхъ! Какъ живописны большіе утесы и пики скалъ, нависшіе надъ нашею завтрашнею узкою дорогой, гдѣ арестанты работаютъ въ каменоломняхъ наверху, а стерегущіе ихъ часовые бродятъ по взморью! Всю ночь море ропщетъ подъ мерцаніемъ звѣздъ, а на разсвѣтѣ слѣдующаго дня перспектива вдругъ расширяется какъ-будто чудомъ, и вдали, черезъ море, видѣнъ Неаполь съ своими островами и дышащій пламенемъ Везувій. Черезъ четверть часа, все исчезло какъ видѣніе, и опять не видать ничего, кромѣ моря и неба.
Переѣхавъ черезъ два часа неаполитанскую границу и укротивъ съ трудомъ голоднѣйшихъ изъ таможенныхъ и солдатъ пограничной стражи, мы въѣзжаемъ, черезъ безвратный порталъ, въ первый неаполитанскій городъ -- Фонди. Замѣтьте Фонди, ради всего грязнаго и нищенскаго!
Вонючій каналъ грязи и помоевъ тянется по серединѣ жалкой улицы, наполняемый такими же вонючими канавками, которыхъ струи медленно ползутъ изъ гадкихъ домишекъ. Во всемъ Фонди нѣтъ ни двери, ни окна, ни ставня, ни крыши, ни стѣны, ни столба, которые бы не были гнилы, ветхи, полуживы. Можно подумать, что всѣ несчастныя событія, которыя пришлось вытерпѣть этому городу, со всѣми осадами и грабежами Барбароссы и другихъ, произошли не далѣе, какъ въ прошломъ году. Какъ тощія собаки, шныряющія по жалкой улицѣ, до-сихъ поръ живы и не пожраны голодными обывателями -- это одна изъ мудренѣйшихъ задачъ въ свѣтѣ.
Люди здѣсь всѣ съ впалыми щеками, тощіе, угрюмые, все нищіе; но это еще ничего, а надобно смотрѣть на нихъ, какъ они собираются около проѣзжихъ путешественниковъ. Одни, до того лѣнивые, что не хотятъ сойдти съ своего крыльца, или, можетъ-быть, благоразумно не довѣряя своей особы ветхости ступеней, вытягиваютъ изъ оконъ тощія руки и воютъ; другіе толпятся около насъ, дерутся между собою, толкаютъ другъ друга и настоятельно просятъ милостыни ради любви къ Богу. Группа грязнѣйшихъ ребятишекъ, почти нагихъ, кричитъ то же самое; но вдругъ они замѣчаютъ, что покрытая лакомъ карета отражаетъ ихъ фигуры, и они начинаютъ скакать, кривляться, дѣлать гримасы, восхищаясь тѣмъ, что все это повторяется въ ихъ импровизированномъ зеркалѣ. Полоумный калѣка, собирающійся ударить мальчишку, котораго рѣзкіе крики заглушаютъ его собственныя мольбы о подаяніи, замѣчаетъ свой сердитый образъ на панели кареты; онъ вдругъ останавливаетъ разящую руку, высовываетъ языкъ и начинаетъ усмѣхаться, качать головою и болтать. Пронзительный крикъ, возбужденный этими продѣлками, будитъ съ полдюжины дикихъ фигуръ, завернутыхъ въ порыжѣлые и оборванные плащи и спавшихъ на ступеняхъ церковной паперти подлѣ разложенныхъ для продажи горшковъ и корзинокъ. Они встаютъ, приближаются и нагло требуютъ подаянія: "Я голоденъ. Дайте мнѣ что-нибудь. Слушайте, signor, я голоденъ!" Потомъ отвратительная старуха, боясь, что опоздала, ковыляетъ по улицѣ, протянувъ одну руку, а сама чешется во всю дорогу другою и кричитъ задолго до того, что ее можно разслышать: "Carilà! carità! Прекрасная барыня, подайте мнѣ милостыню!" Наконецъ, мелькаютъ мимо насъ члены благочестиваго братства, которое хоронитъ покойниковъ: всѣ они въ маскахъ, порыжѣлыхъ черныхъ одеждахъ, обитыхъ снизу и съ пятнами многихъ грязныхъ зимъ: ихъ сопровождаетъ священникъ и крестоносецъ. Окруженные этими призраками, мы выѣзжаемъ изъ Фонди: вслѣдъ намъ глядятъ зловѣщіе глаза изъ тьмы каждой едва-живой лачуги, какъ свѣтящіяся частицы ихъ грязи и гнили.
Прекрасное горное ущелье съ развалинами форта на неприступной высотѣ, называемаго по преданію фортомъ Фра-Діаволо; старинный городъ Итри, похожій издали на замысловатую затѣю кондитора и выстроенный на отвѣсной скалѣ, на которую взбираются подлиннымъ рядамъ крутыхъ ступеней, прекрасный Mola di Gaeta, котораго вина, подобно винамъ Альбано, выродились со временъ Горація, если допустить, что онъ зналъ толкъ въ винѣ, чего, кажется, нельзя отвергать въ человѣкѣ, который такъ любилъ наслаждаться виномъ и такъ хорошо воспѣвалъ его. Еще ночь на дорогѣ, въ Santa Agala; на другой день отдыхъ въ Капуѣ, очень-живописной, но теперь врядъ-ли столько же соблазнительной для путешественника, какъ былъ нѣкогда для воиновъ Аннибала древній городъ того же имени; потомъ ровная дорога между виноградными кустами, которые тянутся красивыми гирляндами и фестонами отъ дерева къ дереву; наконецъ, вотъ и Везувій недалеко! Вершина и конусъ его подъ снѣгомъ; дымъ виситъ надъ нимъ какъ густое облако въ тяжелой атмосферѣ дня. Наконецъ, мы спускаемся подъ гору и вкатываемъ въ Неаполь.
Прямо на встрѣчу намъ, вверхъ по улицѣ, тянется похоронная процессія. Тѣло, въ открытомъ гробѣ, несутъ на чемъ-то въ родѣ паланкина, покрытое яркимъ покровомъ, пунсовымъ съ золотомъ. За гробомъ идутъ люди въ маскахъ и бѣлыхъ одеждахъ. Но если на первый случай встрѣтило насъ зрѣлище смерти, то и жизнь имѣетъ здѣсь самыхъ дѣятельныхъ представителей: кажется, будто весь Неаполь вѣчно за дверьми и безпрестанно рыскаетъ взадъ и впередъ пѣшкомъ и въ экипажахъ. Нѣкоторые изъ нихъ, обыкновенные веттурино, запряжены тройкою въ рядъ; лошади покрыты пестрою збруей, со множествомъ мѣдныхъ украшеній, и всегда несутся во весь духъ. Не потому, однако, чтобъ имъ приходилось везти легкіе грузы: въ самомъ маломъ веттурино помѣщается по-крайней-мѣрѣ шестеро внутри, четверо спереди, четверо или пятеро прицѣпляются сзади, да еще двое или трое болтаются внизу, въ сѣткѣ или кошелѣ, подвѣшенномъ подъ осью, гдѣ они едва не задыхаются отъ пыли и грязи. Шуму и движенію помогаютъ еще кукольныя комедіи, буффы -- пѣвцы съ гитарами, разскащики повѣстей, чтецы стиховъ, бездна дешевыхъ представленій съ паяцами и фиглярами, барабанами и трубами, раскрашенными вывѣсками съ изображеніемъ показываемыхъ въ балаганахъ чудесъ, и любопытные зѣваки, удивляющіеся около нихъ толпами. Оборванные лазорони дремлютъ подъ воротами, арками и въ канавкахъ; щегольски-разряженная знать рыщетъ въ экипажахъ по Кіайя, или гуляетъ въ публичныхъ садахъ: уличные писцы, торча за своими конторками и чернилицами подъ портикомъ большаго театра Сан-Карло, ждутъ себѣ кліентовъ.
Вотъ, на-примѣръ, идетъ въ цѣпяхъ арестантъ, которому нужно написать письмо къ своимъ родственникамъ. Онъ подходитъ къ публичному писцу, сидящему подъ угловою аркой, и торгуется съ нимъ, получивъ на это напередъ позволеніе отъ своего конвойнаго солдата, который прислоняется къ стѣнѣ и начинаетъ щелкать орѣхи. Арестантъ диктуетъ писцу на ухо то, что ему нужно, и такъ-какъ самъ онъ не учился грамотѣ, то смотритъ ему пристально въ лицо, чтобъ прочитать во взорахъ писца, дѣйствительно ли онъ его не обманываетъ. Черезъ нѣсколько времени, арестантъ дѣлается краснорѣчивымъ и сбивается съ толку. Секретарь пріостанавливается и потираетъ себѣ подбородокъ. Арестантъ предается съ жаромъ своему многословію и сопровождаетъ его энергическими жестами. Наконецъ секретарю удается поймать идею этой болтовни, и онъ, какъ человѣкъ, умѣющій превращать мысли въ слова, принимается писать, пріостанавливаясь по-временамъ, чтобъ полюбоваться своимъ писаньемъ. Арестантъ смотритъ на него молча, а солдатъ продолжаетъ флегматически грызть орѣхи. "Не нужно ли написать еще что-нибудь?" -- Нѣтъ.-- "Ну, такъ слушай, мой другъ", и онъ читаетъ письмо отъ начала до конца. Арестантъ въ восторгѣ. Письмо сложено, адресовано, передано ему; онъ платитъ секретарю, который послѣ этого лѣниво откидывается на своемъ стулѣ и берется за книгу; арестантъ поднимаетъ пустой мѣшокъ; солдатъ бросаетъ орѣховыя скорлупы, взваливаетъ ружье на плечо, и они отправляются далѣе.
Зачѣмъ нищіе безпрестанно постукиваютъ себя правою рукою по подбородку, когда вы на нихъ смотрите? А затѣмъ, что въ Неаполѣ на все есть своя пантомима и что это означаетъ голодъ. Человѣкъ, который тамъ съ кѣмъ-то споритъ и кладетъ ладонь правой руки вдоль верха лѣвой, а потомъ шевелитъ обоими большими пальцами въ подражаніе движенію ослиныхъ ушей, выводитъ своего противника изъ терпѣнія и бѣситъ его до отчаянія. Двое, напр., торгуются за рыбу и покупщикъ, сказавъ свою цѣну, выворачиваетъ воображаемый карманъ жилета и уходитъ, не говоря ни слова: онъ достаточно-ясно далъ уразумѣть продавцу, что, по его мнѣнію, рыба слишкомъ-дорога. Двое встрѣчаются въ каретѣ; одинъ, дотронувшись раза два или три до своихъ губъ, поднимаетъ къ верху всѣ пять пальцевъ правой руки и потомъ проводитъ рукою горизонтальную черту впередъ; другой киваетъ отрывисто головою и продолжаетъ ѣхать: онъ приглашенъ на дружескій обѣдъ въ пять съ половиною часовъ и будетъ тамъ непремѣнно.
Во всей Италіи, особенное движеніе руки, въ сгибѣ кисти, съ поднятымъ указательнымъ пальцемъ, означаетъ отказъ, единственный отказъ, который понимаютъ итальянскіе нищіе; но въ Неаполѣ пять пальцевъ служатъ особенною азбукой, изъ которой составляется плодовитый языкъ.