Живопись, украшающая стѣны многихъ безкрышихъ покоевъ обоихъ городовъ, или съ большою осторожностью перевезенная въ неаполитанскій музей, свѣжа и нова, какъ-будто стѣны эти только вчера были расписаны. Тутъ изображены разные предметы спокойной домашней жизни, на-прим. съѣстные припасы, дичина, кувшины, стаканы и т. п., сюжеты изъ общеизвѣстныхъ классическихъ исторій, или изъ миѳологіи, но все выражено просто и отчетисто; купидоны, играющіе и ссорящіеся между собою, или занятые какими-нибудь работами, театральныя воспоминанія; поэты, читающіе свои произведенія друзьямъ; тутъ видны надписи мѣломъ на стѣнахъ: политическія шутки, или объявленія, или невѣрные рисунки школьниковъ,-- словомъ, тутъ все, что только можетъ оживить и населить въ фантазіи удивленнаго посѣтителя погибшія, безжизненныя мѣста. Тутъ видишь также мёбель всякаго рода -- лампы, столы, постели, столовую и кухонную посуду, ремесленныя орудія, хирургическіе инструменты, театральныя контрамарки, монеты, нарядные уборы, связки ключей въ костливыхъ рукахъ скелетовъ, шлемы стражей и воиновъ, домашніе колокольчики, которые звонятъ теперь тѣмъ же звономъ, что и встарину...
Самые незначительные изъ этихъ предметовъ усиливаютъ занимательность Везувія и облекаютъ его совершенно волшебнымъ и сверхъестественнымъ обаяніемъ. Когда глядишь изъ этихъ разрушенныхъ городовъ на сосѣднія земли, поросшія прекрасными виноградниками или роскошными деревьями, и вспомнишь, что домы за домами, храмы за храмами, зданія за зданіями и улицы за улицами покоятся еще и теперь подъ корнями спокойной растительности, ожидая своей очереди показаться на Божій свѣтъ, -- воображеніе невольно поражается дивною таинственностью судьбы, и Везувій становится грознымъ геніемъ сцены. Отъ каждаго остатка погубленныхъ имъ нѣкогда живыхъ, обитаемыхъ и окруженныхъ жизнью предметовъ, мысль и взоры невольно переносятся къ его дыму, поднимающемуся черными клубами къ небесамъ. Онъ передъ нами, когда мы бродимъ по мертвымъ улицамъ, надъ нами, когда мы стоимъ на разрушенныхъ стѣнахъ; онъ видѣнъ во всякомъ просвѣтѣ, между колоннами парками, сквозь каждую трещину стѣнъ и оградъ пустыхъ строеній, между гирляндами и листьями каждаго причудливаго винограднаго куста. Отойдя къ Пестуму, чтобъ видѣть громадныя зданія, изъ которыхъ самое молодое воздвигнуто за цѣлыя столѣтія до Р. X. и которыя высятся и теперь въ одинокомъ величіи надъ пораженною злокачественными испареніями равниною,-- опять невольно обращаешься къ Везувію, олицетворенному року этихъ странъ, который какъ-будто выжидаетъ новаго страшнаго случая къ опустошеніямъ.
На солнцѣ было очень-тепло, когда мы возвращались изъ Пестума, хотя въ тѣни температура была очень-прохладна; но солнце сіяетъ ясно; на синемъ небѣ нѣтъ ни облачка, и въ эту ночь будетъ полнолуніе. Ничего, что снѣгъ и ледъ лежатъ густыми пластами на вершинѣ Везувія; ничего, что мы проходили пѣшкомъ цѣлый день и что зловѣщіе предостерегатели увѣряютъ, будто-бы иностранцамъ не должно бывать на горѣ въ ночное время, въ раннюю весеннюю пору: мы воспользуемся прекрасною погодой и отправимся въ Резину, деревушку на подошвѣ горы; приготовимся добраться какъ-можно скорѣе до дома путеводителей, и пусть закатъ солнца застанетъ насъ на половинѣ горы, полная луна на самомъ верху, и полночь, когда мы будемъ спускаться!
Въ четыре часа по полудни страшная суматоха на маленькомъ дворѣ и въ конюшняхъ синьйора Сальваторе, верховнаго вожатая съ золотымъ галуномъ на околышѣ шапки; тридцать человѣкъ проводниковъ нисшаго разряда суетятся, толкаются, кричатъ, бранятся безъ отдыха: они сѣдлаютъ съ полдюжины лошадокъ, готовятъ трое носилокъ и нѣсколько здоровыхъ шестовъ, все для всхода путешественниковъ на Везувій. Каждый изъ тридцати ссорится съ двадцатью-девятью остальными и пугаетъ бѣдныхъ четвероногихъ; все, что только можетъ втѣсниться на дворикъ синьйора Сальваторе изъ остальныхъ обитателей деревушки, толпится тутъ и принимаетъ дѣятельное участіе въ шумѣ, подранкахъ и суматохѣ.
Послѣ сильныхъ споровъ, громкихъ ругательствъ и такого шума, какъ-будто Неаполь берутъ приступомъ, процессія трогается въ путь. Начальникъ проводниковъ, которому заплачено за всѣхъ, ѣдетъ впереди, въ нѣкоторомъ разстояніи; остальные тридцать идутъ пѣшкомъ; восьмеро изъ нихъ несутъ носилки, которыя скоро понадобятся, а прочіе двадцать-два неотступно надоѣдаютъ своимъ попрошайничествомъ.
Нѣсколько времени поднимаемся мы постепенно по каменнымъ проходамъ, похожимъ на грубо-изсѣченныя широкія крыльца. Наконецъ, оставя ихъ и красующіеся по обѣ ихъ стороны виноградники, мы выходимъ въ мѣста голыя, безплодныя, гдѣ лава виднѣется всюду огромными ржавыми массами; кажется, будто здѣсь земля была изрыта громовыми ударами. Мы пріостанавливаемся, чтобъ видѣть закатъ солнца, который разливаетъ красные лучи свои на всю эту пустыню; потомъ, румянецъ зари мало-по-малу темнѣетъ и наступаетъ ночь, торжественная, безмолвная, невыразимая, невабвенная!
Уже было совершенно-темно, когда, послѣ многихъ изворотовъ, мы очутились у подножія конуса, гдѣ вся наша партія спѣшилась; онъ чрезвычайно-крутъ, и съ этого мѣста кажется, будто онъ поднимается вертикально. Единственный слабый свѣтъ отражается снѣгомъ, глубокимъ, твердымъ и бѣлымъ, покрывающимъ весь конусъ; воздухъ пронзительно-холодный. Проводники наши не взяли съ собою факеловъ, зная, что луна взойдетъ прежде, чѣмъ мы достигнемъ вершины. Двое посилокъ предназначены двумъ дамамъ нашей экспедиціи, а третьи одному тяжеловѣсному господину, который присоединился къ намъ изъ любезности; его несутъ пятнадцать человѣкъ, а для каждой изъ дамъ по полдюжинѣ носильщиковъ. Мы, пѣшеходы, вооружаемся посохами, и такимъ образомъ всѣ трогаются дальше, и начинается трудное восшествіе по снѣгу.
Мы поднимаемся вверхъ долго; глава проводниковъ смотритъ недовольными глазами на одного изъ общества, на Итальянца, хотя и хорошо знакомаго съ Везувіемъ, когда тотъ замѣчаетъ, что такъ-какъ зола покрыта въ теперешній морозъ снѣгомъ и льдомъ, то трудно будетъ спускаться. Вниманіе наше устремлено на носилки, которыхъ движенія неправильны, смотря потому, на что ступаютъ носильщики, которые по-временамъ скользятъ и спотыкаются; особенно страшно смотрѣть на тяжелаго господина, который кажется весь въ раккурсѣ.
Восходъ луны оживляетъ утомленныхъ носильщиковъ. Поощряя другъ друга обычнымъ ободреніемъ: "смѣлѣй, друзья! будутъ макарони!" они ретиво лѣзутъ въ гору.
Сначала, лунный свѣтъ показался только узкою, блестящею полосою на закраинѣ вершины горы; но мало-помалу онъ разлился но всему бѣлому скату ея, заигралъ на прозрачной водѣ залива и обозначилъ вдали весь Неаполь съ окрестными деревнями. При этомъ очаровательномъ освѣщеніи, мы поднимаемся на площадку вершины, въ царство огня, на истощившійся кратеръ, образуемый огромными массами камней и пепла; изъ каждой трещины, изъ каждой щели выходитъ жаркій, сѣрнистый дымъ, между-тѣмъ, какъ изъ другаго коническаго холма, который поднимается утесомъ на концѣ площадки, вырываются страшные клубы пламени и чернаго дыма, озареннаго его багровыми отблесками; среди его мелькаютъ раскаленные до красна камни и куски пемзы, которые взлетаютъ въ воздухъ какъ перья и падаютъ какъ массы свинца. Какими словами выразить страшное величіе этой картины!..