Наконецъ, явился послѣдній судья и занялъ свое мѣсто за полукруглымъ столомъ!
Слышенъ ропотъ общаго, неукротимаго волненія, среди котораго священникъ облачается. Послѣ этого онъ произноситъ шопотомъ молитву, и, обмакнувъ кисть въ сосудъ святой воды, окропляетъ ею ящикъ и мальчика, которые оба поднимаются на столъ для принятія благословенія. Мальчикъ остается на столѣ, а ящикъ поднимается служителемъ, который держитъ его обѣими руками надъ головою и показываетъ публикѣ съ края площадки; онъ весело потряхиваетъ имъ, какъ-будто говоря: -- "Смотрите, господа, тутъ нѣтъ обмана!"
Наконецъ, ящикъ поставленъ передъ мальчикомъ, и онъ, поднявъ напередъ-обнаженную руку вверхъ, запускаетъ ее туда въ отверстіе, продѣланное въ крышкѣ; онъ вынимаетъ билетикъ съ нумеромъ, навернутый на что-то твердое, который отдаетъ ближайшему подлѣ себя судьѣ. Тотъ развертываетъ его нѣсколько и передаетъ президенту, подлѣ котораго сидитъ. Президентъ развертываетъ его окончательно, очень-медленно, при чемъ capo lazzarone наклоняется ему черезъ плечо; потомъ президентъ показываетъ развернутый билетикъ трибуну, и тотъ, взглянувъ на него съ жадностью, восклицаетъ громкимъ и рѣзкимъ голосомъ: "Sessenta due!" (шестьдесятъ-два), выражая послѣднюю цифру пальцами. Увы! Capo lazzarone поставилъ свою ставку не на этотъ нумеръ. Лицо его вытягивается, а глаза дико блуждаютъ вокругъ.
Послѣ этого вынимаются всѣ остальные билетики; по-мѣрѣ-того, какъ это дѣлается, лицо capo lazzarone измѣняется болѣе и болѣе, потому-что онъ, повидимому, разсчиталъ какъ-нельзя-лучше выборъ своего нумера; наконецъ, когда вышелъ послѣдній нумеръ и все-таки не его, онъ всплескиваетъ руками и поднимаетъ глаза къ потолку съ выраженіемъ горькаго упрека, обращеннаго къ его святому патрону, за то, что онъ такъ жестоко измѣнилъ его надеждамъ. Надѣюсь, что capo lazzarone не откажется за это отъ новой попытки на выигрышъ.
Кто выигравшіе -- неизвѣстно никому; вѣроятно, они не присутствовали при тиражѣ. Жаль было смотрѣть на грусть ошибившихся въ разсчетѣ бѣдняковъ: проходя черезъ дворъ, они казались такими же унылыми, какъ арестанты, выглядывавшіе на нихъ изъ-за рѣшетокъ тюрьмы, которая также принадлежитъ къ этому зданію; или какъ обломки человѣческихъ головъ, болтающихся снаружи на цѣпяхъ, въ воспоминаніе добраго стараго времени, когда владѣльцы ихъ были тутъ казнены для назиданія своихъ согражданъ.
Мы выѣзжаемъ изъ Неаполя на великолѣпномъ разсвѣтѣ чуднаго дня, по дорогѣ въ Капуу; потомъ пространствуемъ дня три по проселочнымъ дорогамъ, чтобъ видѣть монастырь Монте-Кассино, выстроенный на высокомъ утесѣ, надъ городкомъ Сан-Джермано, и теряющійся въ облакахъ туманнаго утра, въ которое мы къ нему приближаемся.
Гулъ колокола носится таинственно въ спокойномъ воздухѣ, пока мы поднимаемся къ монастырю по извилистой дорожкѣ, на мулахъ, а между-тѣмъ не видно ничего, кромѣ сѣраго тумана, который движется надъ нами медленно и важно, какъ погребальная процессія. Наконецъ, передъ нами смутная громада зданія; сѣрыя стѣны и башни его обрисовываются какъ призраки среди густыхъ паровъ.
Двѣ черныя тѣни бродятъ взадъ и впередъ по четвероугольной площадкѣ, около статуй святаго патрона монастыря и сестры его; а за ними прыгаетъ между древними арками ручной воронъ, который каркаетъ въ отвѣтъ гудящему колоколу. Какимъ іезуитомъ онъ смотритъ! Трудно найдти вкрадчиваго хитреца, который бы чувствовалъ себя больше дома, чѣмъ этотъ воронъ, стоящій теперь у дверей за трапезной, наклонивъ голову на бокъ и притворяясь, будто онъ смотритъ въ другую сторону, тогда какъ, напротивъ того, внимательно разглядываетъ посѣтителей и слушаетъ ихъ рѣчи съ большимъ напряженіемъ. Какимъ безтолковымъ кажется въ сравненіи съ нимъ привратникъ!
Какъ воздвиглось это необычайное строеніе на такой высотѣ, куда доставка камня, мрамора и желѣза была сопряжена съ величайшимъ трудомъ? Какъ, будучи нѣсколько разъ разграблено, выжжено, потрясено землетрясеніями, оно возобновлялось изъ развалинъ и сдѣлалось опять такимъ, какъ мы его видимъ, съ великолѣпною и пышно-убранною церковью? На эти вопросы воронъ отвѣчаетъ своимъ карканьемъ, привѣтствуя крестьянъ, идущихъ въ ворота съ ношами и корзинами. Крестьяне эти кажутся очень-жалкими, и, по обыкновенію, невѣжественны до нельзя: они просятъ милостыни, пока монахи поютъ въ часовнѣ-на это имъ опять отвѣчаетъ воронъ своимъ карканьемъ, лукаво поводя глазами.
Пусть онъ каркаетъ и поводитъ глазами у монастырскихъ воротъ, а мы снова спустимся внизъ, сквозь густыя облава. Вышедъ изъ нихъ, мы въ виду деревни, которая далеко внизу, и низменной зеленѣющей страны, пересѣкаемой ручейками и рѣчками, все это пріятно видѣть послѣ мрака и пасмурности угрюмаго монастыря.