Онъ былъ одаренъ добродушнымъ, открытымъ лицомъ, длинною темнорусою бородою, и былъ замѣчательно-красивый мужчина, лѣтъ около пятидесяти. Капуцинъ подошелъ къ намъ рано утромъ съ вопросомъ, увѣрены ли мы, что прійдемъ въ Ниццу къ одиннадцати часамъ, ему нужно было знать это навѣрно, потому-что въ такомъ случаѣ ему предстояло служить на берегу обѣдню, а слѣдственно, должно было поститься, тогда какъ въ противномъ случаѣ онъ бы немедленно принялся завтракать. Онъ обратился съ этимъ вопросомъ къ нашему курьеру, воображая его капитаномъ: и точно, никто на цѣломъ пароходѣ не походилъ на капитана больше его. Получивъ отвѣтъ, что мы прійдемъ въ Ниццу во время, онъ рѣшился поститься и разговаривалъ со всѣми съ самымъ очаровательнымъ добродушіемъ; отшучивался очень-ловко, когда задѣвали капуциновъ, трунилъ въ свою очередь надъ мірянами и говорилъ, что хоть онъ и капуцинъ, а берется стащить въ зубахъ одного послѣ другаго, вдоль всей палубы, двоихъ изъ самыхъ сильныхъ людей на цѣломъ пароходѣ. Никто не хотѣлъ полвергнуться такому опыту, но я увѣренъ, что капуцинъ выдержалъ бы его съ честью, потомучто смотрѣлъ молодцомъ даже въ капуцинской рясѣ, самой некрасивой и неживописной изъ всѣхъ, какія я видалъ.
Все это премного восхищало болтливаго Французика, который постепенно принялъ капуцина подъ свое покровительство и повидимому сожалѣлъ о немъ, какъ о человѣкѣ, долженствовавшемъ по настоящему родиться Французомъ, хотя недоброжелательная судьба и расположила иначе. Прайда, протекція его походила на покровительство, которое мышь вздумала бы оказывать льву, но онъ былъ весьма-высокаго мнѣнія о своей снисходительности, и въ разгарѣ этого чувства нѣсколько разъ поднимался на ципочки, чтобъ потрепать капуцина по плечу.
Когда пріѣхали корзины, было уже слишкомъ-поздно, а потому нашъ капуцинъ храбро принялся за дѣло -- онъ дѣятельно уписывалъ хлѣбъ и холодное жаркое, глоталъ вино преисправно, курилъ сигары, нюхалъ табакъ, поддерживалъ разговоръ со всѣми и по-временамъ подходилъ къ борту, крича кому то на берегу, что мы должны быть выпущены изъ карантина такъ или иначе, потому-что ему надобно участвовать послѣ обѣда въ торжественной религіозной процессіи. Потомъ онъ снова возвращался къ бутылкамъ и съѣстнымь припасамъ, шутилъ и смѣялся, потому-что былъ въ духѣ и ему дѣйствительно было весело. Французикъ, между-тѣмъ, корчилъ свою старую рожицу въ десять тысячъ морщинъ, кричалъ, что это очень-забавно и что капуцинъ -- пречудесный малый! Наконецъ, солнечный жаръ извнѣ и винные пары изнутри, подѣйствовали на Француза, и онъ, въ самомъ пылу покровительства своему исполинскому protégé, улегся между тюками шерсти и захрапѣлъ.
Насъ освободили часовъ около четырехъ по полудни. Французикъ еще спалъ, когда монахъ съѣхалъ на берегъ. Узнавъ, что мы свободны, каждый бросился бриться, мыться и одѣваться, чтобъ въ приличномъ видѣ показаться на пронессіи. Я потерялъ Французика изъ вида и встрѣтился съ нимъ не прежде, какъ когда мы расположились на главной улицѣ, въ ожиданіи церемоніала; онъ протолкался впередъ на видное мѣсто, и явился совершенно преобразившимся человѣкомъ: откинулъ назадъ лацканы своего маленькаго сюртука, чтобъ лучше можно было видѣть бархатный жилетъ съ широкими полосами, усыпанный звѣздочками, и установился такъ величесгвенно, опираясь на трость, что капуцинъ при первомъ на него взглядѣ долженъ былъ обомлѣть и потеряться отъ изумленія.
Процессія была предлинная и заключала въ себѣ несметное множество народа, раздѣленнаго на небольшія кучки; каждая изъ нихъ пѣла въ носъ сама-по-себѣ и нисколько не заботясь о прочихъ, что производило самое утомительное впечатлѣніе. Тутъ были кресты, вѣнцы, служебники, пѣхота, восковыя свѣчи, монахи, монахини, мощи, сановники церкви въ зеленыхъ шляпахъ, шедшіе подъ малиновыми зонтиками; наконецъ, мѣстами, нѣчто въ родѣ уличныхъ фонарей, носимыхъ на длинныхъ шестахъ. Мы съ нетерпѣніемъ дожидались капуциновъ, которые наконецъ показались въ своихъ коричневыхъ рясахъ, подпоясанные веревками.
Я замѣтилъ, какъ нашъ Французикъ усмѣхался при мысли, что капуцинъ, увидя его въ полномъ великолѣпіи, въ полосатомъ бархатномъ жилетѣ со звѣздочками, внутренно воскликнетъ: "Не-ужели это мои патронъ?" и будетъ окончательно сконфуженъ. Увы! Французъ и не подозрѣвалъ, какое ему готовилось разочарованіе. Когда пріятель нашъ капуцинъ поравнялся съ нами, скрестивъ на груди руки, онъ прямо взглянулъ въ глаза Французика съ такимъ кроткимъ, яснымъ, разсѣяннымъ выраженіемъ, какого описать невозможно. На лицѣ его не оставалось ни слѣда недавней веселости, ни тѣни того, что онъ узналъ насъ, ни малѣйшаго воспоминанія о хлѣбѣ и жаркомъ, о винѣ, сигарахъ и нюхательномъ табакѣ.-- "C'est lui-même", сказалъ мой Французикъ съ нѣкоторымъ сомнѣніемъ. О, да, это былъ онъ, а не братъ и не племянникъ его, необычайно съ нимъ схожій! Это былъ онъ самъ. Онъ шелъ величественно, будучи однимъ изъ первыхъ лицъ своего ордена, и повидимому ждалъ своей доли изъ дани всеобщаго удивленія. Ничто не могло быть совершеннѣе въ своемъ родѣ, какъ спокойный и созерцательный взглядъ, который онъ остановилъ на насъ, своихъ прежнихъ товарищахъ, какъ-будто онъ никогда въ жизни не видалъ насъ и не замѣчаетъ теперь. Французъ, смущенный до крайности, снялъ наконецъ шляпу, но монахъ продолжалъ идти съ тѣмъ же ненарушимымъ, кроткимъ спокойствіемъ. Полосатый бархатный жилетъ со звѣздочками исчезъ въ толпѣ и уже больше не показывался.
Процессія заключила церемоніалъ залпомъ ружейныхъ выстрѣловъ, отъ котораго затряслись всѣ стекла въ городѣ. Послѣ обѣда слѣдующаго дня мы отправились въ Геную, по знаменитой дорогѣ Борниче.
Полу-Французъ, полу-Итальянедъ веттурино, взявшійся доставить насъ въ Геную на третьи сутки въ дребезжащемъ экипажѣ, запряженномъ парою клячь, казался безпечнымъ, добрымъ малымъ, котораго веселость и наклонность къ пѣнію были неограниченны, пока мы ѣхали по гладкой дорогѣ. Пока это длилось, онъ хлопалъ бичомъ, отпускалъ улыбки и любезности всѣмъ встрѣчнымъ молодымъ женщинамъ, и распѣвалъ во все горло отрывки изъ "Соннамбулы"; тогда онъ проносился метеоромъ черезъ каждую деревню; колокольчики и бубенчики весело гремѣли на его лошадяхъ, серьги болтались и блестѣли на солнцѣ въ каждомъ его ухѣ. Но зато надобно было видѣть его при малѣйшемъ препятствіи, какъ, напримѣръ, однажды, когда въ узкомъ мѣстѣ дороги какая-то изломанная телега загородила намъ дальнѣйшій путь:-- онъ немедленно вцѣплялся обѣими руками въ свои волосы, какъ-будто на обреченную главу его посыпались всѣ бѣдствія человѣческой жизни; ругался по-французски, молился по-итальянски, ходилъ взадъ и впередъ, топая ногами въ припадкѣ самаго безпредѣльнаго отчаянія.-- Около сломанной телеги собралась цѣлая толпа зѣвающихъ погонщиковъ муловъ и повозчиковъ, и наконецъ одинъ изъ нихъ, человѣкъ оригинальнаго ума, предложилъ прочимъ взяться дружно за дѣло и отодвинуть телегу въ сторону, чтобъ очистить дорогу: я увѣренъ, что такая мысль никогда не пришла бы въ голову нашему веттурино, хотя бы мы оставались на томъ мѣстѣ до-сихъ-поръ. Телегу перетащили безъ большаго труда; но при каждой остановкѣ руки нашего пріятеля снова вцѣплялись въ волосы, какъ-будто никакой лучъ надежды не могъ облегчить его страданія. Но только-что онъ снова усѣлся на козлахъ и покатилъ молодецки подъ гору, веселость его возвратилась; раздались опять напѣвы изъ "Соннамбулы", и посыпались улыбки и любезности крестьянкамъ, какъ-будто никакія преслѣдованія судьбы не могли подавить бодрости его духа.
Большая часть поэзіи красивыхъ городовъ и деревень, расположенныхъ по этой очаровательной дорогѣ, исчезаетъ, когда въѣдешь въ нихъ, потомучто почти всѣ они очень-бѣдны и жалки. Улицы ихъ узки, темны и грязны; жители тощи и неопрятны; старухи, которыхъ жесткіе, похожіе на проволоку, волосы закручены на маковкѣ въ видѣ подушечки, употребляемой для ношенія тяжестей на головѣ, такъ могущественно-гадки,-- какъ вдоль Ривіеры, такъ и въ самой Генуѣ, -- что когда видишь ихъ скитающихся въ закоулкахъ съ прялками, или столпившихся кучками по угламъ, то невольно сочтешь ихъ населеніемъ вѣдьмъ -- исключая развѣ, что ихъ нельзя подозрѣвать въ употребленіи метлы или какого бы то ни было другаго орудія опрятности. Свиныя шкуры, въ которыхъ жители держатъ вино и которыя развѣшаны на солнцѣ по всѣмъ направленіямъ, также не принадлежатъ къ числу живописныхъ украшеній; онѣ сохраняютъ форму раздутыхъ свиней, съ отрубленными ногами и головами, и болтаются, повѣшенныя за хвостъ.
Но когда приближаешься къ городамъ и видишь между деревьями ихъ крыши и башни, или какъ они рисуются на крутыхъ скатахъ холмовъ, или на прибережьи прекраснѣйшихъ заливовъ -- они очаровательны. Растительность вездѣ роскошна и прекрасна, и мѣстами пальмовыя деревья пріятно разнообразятъ картину. Въ одномъ городкѣ, Сан-Ремо, самомъ необыкновенномъ, -- выстроенномъ на мрачныхъ открытыхъ аркахъ, такъ-что можно бродить подъ всѣмъ городомъ -- прелестные сады разведены на террасахъ; въ другихъ прибрежныхъ городахъ раздается стукъ плотничныхъ топоровъ и молотковъ, и мелкія суда строятся на взморьѣ. Въ нѣкоторыхъ изъ обширныхъ заливовъ всѣ европейскіе флоты могутъ спокойно стоять на якорѣ. Вообще, въ отдаленіи, каждая группа домиковъ представляетъ восхитительно-живописныя, фантастическія картины.