Самая дор о га то высоко поднимается надъ свѣтлыми волнами, которыя съ шумомъ разбиваются о подножія утесовъ, то загибается во внутрь, вдоль прибережья какого-нибудь залива, то пересѣкаетъ каменистое русло горнаго потока, то вьется между расколотыми скалами разныхъ цвѣтовъ и видовъ, то вдругъ загораживается одинокою, полуразвалившеюся башней, одною изъ цѣпи башенъ, выстроенныхъ въ старинные годы для защиты берега противъ нападеніи варварійскихъ пиратовъ -- самая дор о га представляетъ всякую минуту новыя красоты. Когда собственныя ея поразительныя картины остались назади, и она тянется къ Генуѣ по низменному берегу, черезъ длинный рядъ предмѣстій, тогда поперемѣнно-открывающіяся части этого благороднаго города и его порта снова завлекаютъ васъ, и интересъ поддерживается попадающимися по-временамъ огромными, уродливыми, полуобитаемыми домами, которые разбросаны по окрестностямъ. Наконецъ, когда подъѣзжаешь къ городскимъ воротамъ, восхищеннымъ взорамъ представляется вся гордая Генуя, съ прекраснымъ портомъ и окружающими ее сосѣдними холмами.
Я выѣхалъ изъ Генуи 6 ноября, направляясь во многія добрыя мѣста, но напередъ въ Піаченцу, куда двинулся въ coup é экипажа, похожаго на странствующій карнавалъ, въ обществѣ браваго курьера и дамы съ огромнымъ псомъ, который вылъ очень-жалобно нѣсколько разъ въ-продолженіе ночи. Погода была дождливая, холодная, темная и скучная; мы двигались едва по четыре мили въ часъ, нигдѣ не останавливаясь. Въ десять часовъ слѣдующаго утра, мы перемѣнили экипажъ въ Алессандріи и были перегружены въ другой, гораздо-меньшихъ размѣровъ, куда усѣлся одинъ престарый священникъ съ своимъ спутникомъ, молодымъ іезуитомъ, который везъ молитвенники, и, влѣзая въ повозку, обнаружилъ на ногѣ розовую прорѣху ?одъ чернымъ чулкомъ и чернымъ исподнимъ платьемъ; наконецъ, провинціальный avvocato и какой-то господинъ съ краснымъ носомъ, имѣвшимъ совершенно-необычайное сіяніе, какого я до-сихъ-поръ не имѣлъ еще случая замѣтить ни у одного живаго существа. Такимъ-образомъ ѣхали мы до четырехъ часовъ пополудни; дорога все еще была трудная, и экипажъ двигался очень-медленно. Къ довершенію удовольствія, стараго священника безпокоили по-временамъ судороги въ ногахъ, отъ-чего онъ страшно вскрикивалъ чуть-ли не черезъ каждыя десять минутъ, и тогда экипажъ останавливался, а его вытаскивали оттуда общими усиліями всей компаніи. Остановки эти и качество дорогъ были главнѣйшими предметами разговоровъ. Замѣтивъ послѣ обѣда, что coup é выгрузилъ двухъ человѣкъ и что внутри его оставался только одинъ пассажиръ -- чудовищно-безобразный Тосканецъ съ огромными красными усами, которыхъ конца нельзя было видѣть, когда онъ сидѣлъ въ шляпѣ -- я воспользовался представлявшимися удобствами и продолжалъ путь съ своимъ Тосканцемъ, человѣкомъ добродушнымъ и разговорчивымъ, до одиннадцати часовъ ночи, когда возничій объявилъ, что дальше ѣхать нѣтъ никакой возможности: почему мы и остановились въ одномъ мѣстечкѣ, называемомъ Страделла.
Гостинница состояла изъ множества странныхъ галерей, окружавшихъ дворъ, на которомъ нашъ экипажъ, одна или двѣ фуры, бездна живности и цѣлыя груды дровъ были до того перемѣшаны между собою, что не всякій бы вдругъ рѣшился опредѣлить, гдѣ телега и гдѣ индѣйка. Мы послѣдовали за полусоннымъ слугою, освѣщавшимъ намъ дорогу пылающимъ факеломъ, въ большую холодную комнату, въ которой были двѣ огромныя постели, постланныя, какъ казалось, на сосновыхъ обѣденныхъ столахъ; еще сосновый столъ такихъ же размѣровъ стоялъ въ серединѣ, да кромѣ того тутъ было четыре окна и два стула. Кто-то сказалъ мнѣ, что эта комната моя, и я принялся шагать по ней взадъ и впередъ въ-продолженіе получаса, поглядывая на усатаго Тосканца, стараго священника, молодаго іезуита и адвоката (красноносый жилъ въ городѣ и пошелъ домой), а тѣ сидѣли на кроватяхъ и глазѣли на меня.
Скучная причудливость этой части роздыха прервалась приходомъ моего курьера, который занимался стряпнею и теперь объявилъ, что ужинъ готовъ; всѣ мы отправились въ комнату стараго священника, подлѣ моей. Первое блюдо состояло изъ капусты, сваренной вмѣстѣ съ большимъ количествомъ риса въ глиняной мискѣ, наполненной водою и приправленной сыромъ; кушанье было такъ горячо, а мы такъ озябли, что оно казалось намъ почти вкуснымъ. Второе блюдо -- нѣсколько кусочковъ свинины, поджаренныхъ вмѣстѣ съ свиною печенью; третье, пара жареныхъ птицъ; четвертое, пара небольшихъ жареныхъ индѣекъ; наконецъ, пятое, -- огромная кострюля чеснока, трюфелей и не знаю чего еще. Этимъ кончилось угощеніе.
Прежде, чѣмъ я успѣлъ сѣсть въ своей комнатѣ и поморщиться отъ ея сырости, дверь отворяется и входитъ курьеръ съ огромною вязанкою дровъ. Онъ затапливаетъ каминъ въ одно мгновеніе ока, и прежде, чѣмъ я успѣлъ опомниться, передо мною стоялъ кипятокъ и фляга съ коньякомъ, потому-что фляга моего курьера наполняется смотря по временамъ года: лѣтомъ въ ней французское вино, а въ осеннее и зимнее время чистѣйшій коньякъ. Угостивъ меня такимъ образомъ, онъ отправляется спать, и я слышу, какъ онъ еще цѣлый часъ разговариваетъ и куритъ сигары въ кружкѣ отборныхъ друзей. Ему никогда не случалось бывать въ этомъ домѣ; но онъ знак о мъ и пріятель вездѣ, гдѣ только успѣлъ показаться на пять минутъ, и навѣрно пріобрѣлъ себѣ восторженное расположеніе всей здѣшней трактирной публики.
Все это происходитъ въ полночь. Въ четыре часа слѣдующаго утра, курьеръ мой свѣжъ, какъ вновь-распустившаяся роза; онъ зажигаетъ цѣлые костры дровъ, нисколько не думая спрашиваться у хозяина; подаетъ горячій кофе, когда никто другой не можетъ достать ничего, кромѣ холодной воды; потомъ онъ выходитъ на темную улицу и кричитъ во все горло, что ему нужно молока, въ надеждѣ, не пройдетъ ли кто-нибудь мимо съ коровой. Пока готовятъ лошадей, я также рѣшаюсь взглянуть на городъ. Онъ весь состоитъ по-видимому изъ одной небольшой piazza или площади, въ которой на меня дуетъ съ разныхъ сторонъ холодный и сырой вѣтеръ; темнота все еще непроницаемая и дождь льетъ немилосердо.
Лошади явились черезъ часъ. Въ-теченіе этого промежутка, повозчикъ отпускалъ разнообразныя клятвы и ругательства. Потомъ онъ сталъ посылать одного гонца послѣ другаго не столько за лошадьми, сколько за самими предшествовавшими гонцами, потому-что первый, посланный за лошадьми, не возвращался, а всѣ остальные сочли долгомъ послѣдовать его примѣру. Наконецъ, явились лошади, окруженныя всѣми отправленными за ними гонцами, изъ которыхъ одни тащили ихъ, другіе погоняли, и всѣ вмѣстѣ ругали во все горло. Тогда старый священникъ, молодой іезуитъ, адвокатъ, Тосканецъ и всѣ мы заняли свои мѣста; сонные голоса раздались изъ разныхъ угловъ двора, и всѣ они кричали: "Addio, conere mio! Buon' viaggio, comere!" А тотъ отвѣчалъ на всѣ эти нѣжности оскаливъ зубы и превративъ лицо свое въ одну широкую усмѣшку. Мы тронулись и снова начали потряхиваться на неровной дорогѣ, разбрызгивая на обѣ стороны грязь.
Въ Пьяченцѣ, которая отстояла отъ Страделлы часовъ на пять пути, маленькое общество наше разлучилось у дверей гостинницы въ самомъ дружественномъ взаимномъ расположеніи. Стараго священника скорчили судороги прежде, чѣмъ онъ успѣлъ отойдти до половины улицы; молодой іезуитъ положилъ на первое крыльцо свою связку книгъ и почтительно принялся тереть ноги старику; кліентъ адвоката ждалъ его у воротъ и облобызалъ въ обѣ щеки такъ громко, что я невольно заключилъ, что или тяжба или кошелекъ его въ самомъ плохомъ состояніи. Тосканецъ, съ сигарою въ зубахъ, поплелся со шляпою въ рукѣ, чтобъ удобнѣе закручивать къ верху свои неизмѣримые усы. А бравый курьеръ, когда мы съ нимъ побрели вдвоемъ скитаться по городу, принялся развлекать меня разсказами о частныхъ и семейныхъ дѣлахъ всего нашего путеваго общества.
Пьяченца -- старый, дряхлый, бурый городъ; пустынное, одинокое, поросшее травою мѣсто, съ развалившимися окопами, полу-засыпанными рвами, которые доставляютъ тощее пастбище тощимъ коровамъ; улицы его состоятъ изъ двухъ рядовъ угрюмыхъ домовъ, сердито хмурящихся другъ на друга. По этимъ улицамъ скитаются самые сонные и оборванные солдаты, какіе только есть на свѣтѣ, пораженные двойнымъ проклятіемъ лѣности и бѣдности, въ грязныхъ и не по нимъ скроенныхъ мундирахъ; замараннѣйшіе ребятишки забавляются въ канавкахъ съ своими импровизированными игрушками (свинками и грязью); скуднѣйшія собаки бродятъ взадъ и впередъ подъ пустыми арками, занятыя безпрестаннымъ отъискиваніемъ чего-нибудь съѣстнаго, чего по-видимому имъ никогда не удается найдти. Таинственный и величавый дворецъ, охраняемый двумя колоссальными статуями, геніями-двойниками мѣста, стоитъ угрюмо среди лѣниваго города. Царь съ мраморными ногами, являющійся въ сказкахъ "Тысячи и Одной Ночи", могъ бы спокойно жить въ этомъ городѣ и не нуждаться въ энергіи своей верхней части, состоящей изъ плоти и крови, чтобъ выйдти за двери.
Что за странное, полугрустное, полуочаровательное ощущеніе доставляетъ прогулка по этимъ соннымъ и грѣющимся на солнцѣ мѣстамъ! Каждое изъ нихъ, въ свою очередь, кажется главою заплеснѣлыхъ, дремучихъ, забытыхъ Богомъ городовъ. Сидя на этомъ холмѣ, бывшемъ прежде бастіономъ, а еще прежде, во времена древнихъ Римлянъ, шумною крѣпостью, я постигаю вполнѣ, что до-сихъ-поръ вовсе не зналъ, что значитъ наслажденіе предаваться лѣни. Сурокъ, вѣроятно, испытываетъ такое же ощущеніе, или черепаха передъ тѣмъ, какъ она убирается въ свою костяную оболочку. Я чувствую, что начинаю ржавѣть, что всякая попытка мыслить должна будетъ сопровождаться трескомъ всего существа моего, что нечего нигдѣ дѣлать, и что въ этомъ нѣтъ никакой нужды; что нѣтъ больше движенія въ человѣчествѣ, ни усилій, ни успѣховъ, ни побужденій; что весь ходъ его остановился здѣсь за нѣсколько столѣтій тому назадъ, и будетъ спать до страшнаго суда.