Никогда, пока живъ мой бравый курьеръ! Смотрите на него, какъ бодро онъ катитъ въ высочайшей изъ почтовыхъ каретъ, выглядывая изъ передней ея рамы, какъ-будто черезъ садовую стѣну; а почтальйонъ -- живая сосредоточенная эссенція всего, что только есть оборваннаго въ цѣлой Италіи -- пріостанавливается на минуту въ своемъ отвлеченномъ разговорѣ, чтобъ приподнять шляпу въ честь какой-нибудь статуйки съ круглымъ носомъ, едва ли меньше грязной, чѣмъ онъ самъ, стоящей въ нишѣ за городомъ.
Въ Генуѣ и около нея, виноградъ взращиваютъ на рѣшеткахъ, поддерживаемыхъ четвероугольными тяжелыми столбами, вовсе-неживописными; но здѣсь лозамъ его предоставляютъ виться вокругъ деревьевъ и подниматься вдоль заборовъ; виноградники наполнены такими деревьями, нарочно для этого насаживаемыми, и лозы вьются около нихъ на свободѣ. Теперь виноградные листы или яркозолотистаго или темно-краснаго цвѣта; трудно представить себѣ что-нибудь граціознѣе и прекраснѣе ихъ формъ и колорита. Цѣлыя мили дорога тянется между ними, и они то рисуются разнообразными гирляндами и фестонами, то оплетаютъ сѣтью высокія деревья, какъ-будто шутя дѣлаютъ ихъ своими плѣнниками, то своенравно стелятся по землѣ. Какъ все это роскошно и прекрасно! Мѣстами видишь цѣлыя аллеи деревьевъ, связанныхъ между собою этими великолѣпными гирляндами: кажется, будто онѣ соединяются за тѣмъ, чтобъ пуститься плясать по полю!
Парма, для итальянскаго города, имѣетъ веселыя, оживленныя улицы, а потому лишена той характеристики, которою отличаются другія, менѣе-замѣчательныя мѣста. Все-таки, исключая уединенной пьяццы, гдѣ соборъ, крестильница и колокольня -- древнія зданія темно-бураго цвѣта, украшенныя безчисленнымъ множествомъ уродливыхъ фигуръ, изваянныхъ изъ мрамора и краснаго песчанника, стоятъ вмѣстѣ, въ благородномъ и величавомъ покоѣ. Безмолвіе ихъ, когда я стоялъ между ними, было только нарушаемо чириканьемъ множества птичекъ, летавшихъ между трещинами и уголками, гдѣ онъ свили свои гнѣзда. Онѣ весело махали крыльями, поднимаясь изъ холодной тѣни храмовъ, созданныхъ человѣческими руками, на согрѣтый солнцемъ воздухъ, къ небу; не такъ -- какъ двуногіе поклонники безъ перьевъ, слушавшіе въ то же время то же пѣніе, или преклонявшіе колѣни передъ тѣми же изображеніями и свѣчами, или шептавшими съ опущенными головами въ такихъ же точно темныхъ исповѣдальняхъ, какъ въ Генуѣ и во всѣхъ другихъ мѣстахъ.
Полинялая и попорченная живопись, которою покрыта внутренность этого собора, производитъ, по моему мнѣнію, грустное и тягостное впечатлѣніе. Печально видѣть, какъ великія произведенія искусствъ, въ которыхъ проглядываетъ душа самихъ художниковъ -- мало-по-малу пропадаютъ и исчезаютъ, подобно самимъ людямъ. Соборъ здѣшній знаменитъ тѣмъ, что въ куполѣ его дотлѣваютъ фрески, которыми расписалъ его Корреджіо. Небу извѣстно, что они были прекрасны въ свое время. Знатоки и теперь приходятъ отъ нихъ въ восторгъ; но такого лабиринта рукъ и ногъ, такой бездны членовъ en raccourci, перепутанныхъ и перемѣшанныхъ, не вообразилъ бы себѣ никакой умалишенный операторъ въ самомъ дикомъ припадкѣ безумія.
Въ Пармѣ есть одна преинтересная подземная церковь; крыша ея поддерживается мраморными столбами, изъ которыхъ за каждымъ сидитъ въ засадѣ по-крайней-мѣрѣ по одному нищему, не говоря уже о гробницахъ и отдѣльныхъ придѣлахъ. Изъ каждаго угла и закоулка вылѣзаютъ такія толпы подобныхъ призракамъ мужчинъ и женщинъ, которыя выводятъ просить милостыни другихъ мужчинъ и женщинъ съ вывихнутыми членами, трясущимися челюстями, параличными жестами, полоумными головами и всякими тяжкими недугами, ковыляющихъ, грязныхъ, уродливыхъ.-- что еслибъ ожили всѣ фрески, которые линяютъ въ куполѣ собора, и спустились сюда, то врядъ ли и они произвели бы большую суматоху, или представили бы болѣе-сбивчивую массу рукъ и ногъ.
Здѣсь есть также монументъ Петрарки и врестильня съ прекрасными арками и огромною купелью; есть галерея, заключающая въ себѣ много весьма-замѣчательныхъ картинъ, изъ которыхъ иныя копировали артисты, обросшіе волосами, въ крошечныхъ красныхъ бархатныхъ шапочкахъ. Здѣсь знаменитъ также дворецъ Фарнезе; а въ немъ можно видѣть одно изъ печальнѣйшихъ зрѣлищъ разрушенія, какія когда-нибудь представлялись человѣческимъ взорамъ -- догнивающій величественный, старый, мрачный театръ.
Это обширное деревянное зданіе въ видѣ подковы. Нижнія мѣста зрителей расположены наподобіе древнихъ римскихъ, но подъ ними устроены скорѣе обширныя комнаты, чѣмъ ложи, гдѣ засѣдали вельможи во всей пышности своего феодальнаго величія. Одни развѣ только черви могли бы смотрѣть привычнымъ глазомъ на упадокъ этого театра, котораго теперешнее состояніе еще сильнѣе поражаетъ зрителя, когда онъ подумаетъ о его прежнемъ веселомъ назначеніи. Сто-десять лѣтъ прошло съ тѣхъ поръ, какъ на немъ давались представленія. Ясное небо синѣетъ сквозь щели его крыши; ложи опускаются, рушатся и заняты только крысами; сырость и плѣсень выступаютъ на полинялой живописи и рисуютъ странныя, фантастическія картины на панеляхъ; грязныя лохмотья болтаются тамъ, гдѣ прежде рисовались граціозныя драпировки надъ авансценою; самая сцена сгнила до того, что черезъ нее перекинута узкая деревянная галерея, иначе она бы рухнула подъ глазами любопытнаго посѣтителя и погребла бы его внизу, въ мрачной глубинѣ. Тлѣніе и разрушеніе поражаютъ здѣсь всѣ физическія чувства: воздухъ имѣетъ гнилой запахъ и землянистый вкусъ; всякій звукъ, приходящій сюда извнѣ съ какимъ-нибудь заблудившимся солнечнымъ лучемъ, дѣлается тяжкимъ и глухимъ; червь и гніеніе измѣнили поверхность дерева.-- если его подвергнуть чувству осязанія, такъ же точно, какъ время избороздитъ и очерствитъ самую гладкую и нѣжную руку. Если мертвецы когда-нибудь разъигрываютъ театральныя пьесы, то вѣрно на этой мертвой сценѣ.
Мы пріѣхали въ Модену въ самую очаровательную погоду; мракъ угрюмыхъ колоннадъ надъ троттуарами пріятно и прохладно разнообразилъ съ яснымъ небомъ, такъ дивно и очаровательно синимъ Я вышелъ съ ослѣпительнаго дневнаго свѣта въ темный соборъ, гдѣ происходила торжественная обѣдня; тускло горѣли свѣчи, люди стояли на колѣняхъ, и раздавалось то же монотонное пѣніе, что и вездѣ.
Размышляя о томъ, какъ странно встрѣчать въ каждомъ застояломъ городѣ то же сердце, которое бьется отъ тѣхъ же побужденіи въ центрѣ вялой системы, я вышелъ въ другія двери я былъ совершенно-неожиданно оглушенъ пронзительнымъ звукомъ самой рѣзкой трубы, какую когда-либо раздували смертные. То была гарцовавшая изъ-за угла труппа парижскихъ вольтижеровъ! Они ѣхали вдоль самыхъ стѣнъ церкви, и подковы коней ихъ звенѣли о плиты, какъ-будто въ насмѣшку надъ грифонами, львами, тиграми и прочими чудовищами изъ камня и мрамора, украшавшими ее снаружи. Впереди всѣхъ ѣхалъ величавый вельможа съ открытою головою, обросшей длиннѣйшими волосами; въ рукѣ его было огромное знамя съ надписью: "Мазепа: сегодня вечеромъ!" Потомъ ѣхалъ мехиканскій вождь, съ огромной палицей на плечѣ, подобною геркулесовской. За нимъ слѣдовали шесть или семь римскихъ колесницъ, и въ каждой стояло по красавицѣ въ необычайно-короткой юбкѣ и съ неестественно розовыми ногами; онѣ сыпали въ толпу самые завлекательные взоры, въ которыхъ однако отражался какой-то остатокъ безпокойства и опасенія, которыхъ я не могъ истолковать себѣ прежде, чѣмъ увидѣлъ колесницы сзади: тогда я могъ разсмотрѣть, съ какимъ необычайнымъ трудомъ эти розовыя ноги удерживали свое равновѣсіе на толчкахъ неровной и тряской мостовой. Обстоятельство это внушило мнѣ совершенно-новыя мысли о древнихъ Римлянахъ и Британцахъ. Процессія заключалась дюжиною непобѣдимыхъ воиновъ разныхъ націй, которые ѣхали попарно и смотрѣли надменно на смирное народонаселеніе Модены, удостоивая, впрочемъ, снисходить до жителей и раздавая имъ по-временамъ аффишки. Прогалопировавъ между львами и тиграми, и возвѣстивъ съ трубными звуками о вечернемъ представленіи, труппа удалилась черезъ другой конецъ площади, оставя за собою новую и усиленную пустоту.
Когда поѣздъ удалился, такъ-что рѣзкіе звуки трубы стали смягчаться въ отдаленіи, и хвостъ послѣдней лошади исчезъ безвозвратно за угломъ, народъ, вышедшій изъ церкви, чтобъ поглазѣть на вольтижеровъ, снова возвратился въ церковь. Одна старушка, стоявшая на колѣняхъ на помостѣ недалеко отъ дверей, видѣла все не поднимаясь съ мѣста и была до крайности заинтересована этимъ зрѣлищемъ; въ это время случилось, что наши взоры встрѣтились, къ нашему обоюдному смущенію. Она, однако, разомъ поправилась, перекрестившись и простершись ницъ. Какъ бы то ни было, всякъ простилъ бы ей то, что она такъ увлеклась этими пестрыми вольтижерами, колесницами и витязями...