Въ соборѣ былъ какой-то быстроглазый старичокъ съ вывихнутымъ плечомъ, который сердился какъ-нельзя-больше, видя, что я не сдѣлалъ ни малѣйшаго усилія, чтобъ взглянуть на хранящійся въ башнѣ букетъ, отнятый жителями Модены у жителей Болоньи въ четырнадцатомъ столѣтіи, букетъ этотъ былъ поводомъ къ войнѣ и къ сатирико-героической поэмѣ Тасса. Но я удовольствовался тѣмъ, что взглянулъ на эту башню снаружи и мысленно насладился зрѣлищемъ хранящагося внутри ея букета; да, кромѣ того, мнѣ было гораздо-пріятнѣе бродить въ тѣни высокой колокольни и около собора, а потому я и до-сихъ-поръ не имѣю нагляднаго понятія о знаменитомъ букетѣ.
Мы были уже въ Болоньи, прежде, чѣмъ старичокъ или карманный путеводитель рѣшились бы допустить, что мы отдали половину дани удивленія чудесамъ Модены. Но для меня такое наслажденіе оставлять новыя сцены назади и все-таки двигаться впередъ на встрѣчу новѣйшимъ сценамъ -- да къ тому же я имѣю самый превратный вкусъ относительно видовъ, которые гравированы, вырѣзаны, высушены, предписаны -- что часто грѣшу противъ такихъ авторитетовъ во всѣхъ мѣстахъ, гдѣ мнѣ случается быть.
Какъ бы то ни было, а въ слѣдующее воскресенье я гулялъ по живописному кладбищу Болоньи, среди величавыхъ мраморныхъ гробницъ и колоннадъ, въ обществѣ толпы крестьянъ и въ сопровожденіи маленькаго чичеропе, который стоялъ горою за честь мѣста и тщательно отвращалъ мое вниманіе отъ дурныхъ монументовъ, неутомимо выхваляя хорошіе. Видя, что этотъ человѣкъ -- онъ былъ очень-веселый малой и лицо его казалось составленнымъ изъ однихъ только сіяющихъ глазъ и зубовъ -- видя, что онъ лукаво смотритъ на одинъ надгробный дернъ, я спросилъ: кто тамъ похороненъ. "Бѣдные люди, signore", отвѣчалъ онъ пожавъ плечьми и улыбнувшись; потомъ пріостановился, чтобъ взглянуть на меня -- надобно сказать, что онъ всегда шелъ нѣсколько впереди меня и снималъ шляпу передъ каждымъ новымъ монументомъ, съ которымъ меня знакомилъ. "Только бѣдные люди, signore! Какъ здѣсь пріятно, какъ прохладно! Совершенно какъ лугъ! Ихъ пятеро" -- продолжалъ онъ поднявъ всѣ пять пальцевъ правой руки, чтобъ я не ошибся въ счетѣ, по общему обыкновенію итальянскихъ крестьянъ, которые всегда показываютъ числа, удобоизобразимыя десятью пальцами: -- "тутъ погребено пятеро моихъ дѣтей, signore, на этомъ самомъ мѣстѣ, немножко-поправѣе. Что дѣлать! Слава Богу! Здѣсь такъ прохладно, такъ зелено, такъ весело! "
Онъ пристально смотрѣлъ мнѣ въ глаза и, видя, что я жалѣлъ о немъ, понюхалъ табаку (каждый чичероне нюхаетъ табакъ) и слегка поклонился: отчасти въ извиненіе передо мною, отчасти въ память своихъ дѣтей и въ честь своего святаго патрона. Въ поклонѣ его не было ни малѣйшаго принужденія, ни притворства, и онъ тотчасъ же снова снялъ шляпу и принялся знакомить меня съ слѣдующимъ памятникомъ, при чемъ глаза и зубы его заблестѣли пуще прежняго.
При кладбищѣ, на которомъ маленькій чичероне схоронилъ своихъ дѣтей, былъ такой щеголеватый чиновникъ, что когда путеводитель мой намекнулъ шопотомъ, что онъ не обидится, если я предложу ему два паола (около десяти пенсовъ на англійскія деньги {Около 25 коп. сереб.},-- я взглянулъ недовѣрчиво на его треугольную шляпу, чистыя замшевыя перчатки, хорошо-сшитый мундиръ и свѣтлыя пуговицы, и сомнительно покачалъ головою. Мысль, что этотъ чиновникъ можетъ взять "такую вещь, какъ десять пенсовъ", какъ выразился бы Джереми Диддлеръ, казалась мнѣ чудовищною. Онъ, однако, принялъ ихъ очень-благосклонно, когда я, наконецъ, рѣшился послѣдовать совѣту своего чичероне, и снялъ шляпу такъ размашисто, какъ-будто получилъ вдвое-больше.
Его обязанность состояла, по-видимому, въ томъ, чтобъ описывать памятники народу -- по-крайней-мѣрѣ онъ этимъ занимался; когда я сравнилъ его, такъ-какъ капитанъ Гулливеръ въ Бробдиньякѣ, "съ заведеніями подобнаго рода въ моемъ миломъ отечествѣ, я не могъ воздержаться отъ слезъ гордости и умиленія". Чиновникъ этотъ не имѣлъ никакой походки. Онъ мѣшкалъ, когда мѣшкалъ народъ, чтобъ дать людямъ время удовлетворить своему любопытству; иногда даже, тамъ-и-сямъ, онъ позволялъ имъ читать надгробныя надписи. Онъ не былъ ни неучъ, ни дерзокъ, ни грубъ, но оборванъ; говорилъ правильно на своемъ языкѣ; по-видимому, считалъ себя чѣмъ-то въ родѣ народнаго учителя и обнаруживалъ справедливое чувство уваженія къ самому-себѣ и людямъ, которыхъ водилъ. Вестминстерское-Аббатство можетъ такъ же мало похвастать такими указателями, какъ и тѣмъ, что люди могутъ видѣть даромъ (какъ въ Болоньи) всѣ его памятники и достопримѣчательности.
Я опять въ старинномъ, мрачномъ городѣ, подъ свѣтлымъ небомъ, съ тяжелыми арками надъ троттуарами старыхъ улицъ и болѣе-легкими и веселыми въ новыхъ частяхъ его. Опять передо мною бурыя массы священныхъ зданій, гдѣ птицы весело щебечутъ въ трещинахъ и архитектурныхъ украшеніяхъ; опять вижу скалящія зубы чудовища у подножія колоннъ. Тѣ же богатства церкви, однообразныя обѣдни, курящіеся ѳиміамы, колокольный звонъ, духовенство въ богатыхъ облаченіяхъ; тѣ же статуйки, искусственные цвѣты, восковыя свѣчи; та же позолота, фольга и живопись.
Болонья имѣетъ какой-то серьёзный, ученый видъ; пріятная мрачность города оставила бы въ путешественникѣ особеннаго рода отдѣльное впечатлѣніе, еслибъ въ Болоньи даже не было двухъ сложенныхъ изъ кирпича наклонныхъ башень (довольно-некрасивыхъ, надо признаться), которыя какъ-будто съ натяжкою кланяются другъ другу -- самое странное окончаніе перспективы нѣкоторыхъ узкихъ улицъ. Училища, церкви, дворцы, а главное, академія художествъ, въ которой множество примѣчательныхъ картинъ; Гвидо Рени, Доминикино и Лудовико Караччи, завѣряютъ Болоньи неизгладимое мѣсто въ памяти. Не будь даже этого, ни чего-либо другаго примѣчательнаго, то огромный меридіанъ на помостѣ церкви Сан-Петроніо, гдѣ солнечные лучи показываютъ время среди толпы колѣнопреклоненныхъ жителей, произведетъ на васъ какой-то фантастическій, странный эффектъ.
При мнѣ Болонья была биткомъ набита туристами, задержанными наводненіемъ, отъ котораго дорога по Флоренцію сдѣлалась непроходимою, а потому я помѣстился на самомъ верху одной гостинницы, въ какой-то боковой комнатѣ, куда ни разу не находилъ самъ дорогу; въ ней стояла кровать достаточныхъ размѣровъ для цѣлой школы и я никакъ не могъ уснуть на ней. Трактирный слуга, посѣщавшій это уединенное убѣжище, оживленное только сосѣдствомъ ласточекъ, пристроившихся на карнизахъ и вокругъ оконъ, -- былъ человѣкъ помѣшанный на одной идеѣ, имѣвшей нѣкоторое соотношеніе къ Англичанамъ: предметомъ его невинной мономаніи былъ лордъ Байронъ. Я сдѣлалъ это открытіе нечаянно, замѣтивъ ему однажды за завтракомъ, что нахожу циновки, которыми покрытъ быль полъ, весьма-удобными въ теперешнее время года; онъ немедленно отвѣчалъ, что Milor Beeron нашелъ ихъ также оченьудобными. Замѣтивъ, что я пью кофе безъ молока, онъ воскликнулъ съ энтузіазмомъ, что Milor Beeron также никогда не любилъ молока. Сначала, въ сердечной невинности, я вообразилъ себѣ, что онъ былъ въ числѣ слугъ лорда Байрона, но онъ разувѣрилъ меня, говоря, что только имѣетъ привычку говорить о милордѣ съ господами Англичанами, и больше ничего. Онъ увѣрялъ, что знаетъ объ немъ все до малѣйшей подробности, въ доказательство чего приплеталъ имя его ко всему возможному и невозможному, начиная отъ вина Монте-Пульчіано (которое взрощено на принадлежавшемъ милорду участкѣ), до огромной кровати, которая была совершенною копіей его кровати. Когда я выѣзжалъ изъ трактира, онъ приправилъ окончательный поклонъ свой увѣреніемъ, что Milor Beeron больше всего любилъ кататься верхомъ по той дорогѣ, по которой я поѣду; а прежде, чѣмъ умолкъ звукъ подковъ моей лошади, онъ навѣрно взлетѣлъ на лѣстницу, чтобъ разсказать какому-нибудь другому Англичанину, что выѣхавшій сію минуту постоялецъ похожъ какъ двѣ капли воды на лорда Байрона.
Я пріѣхалъ въ Болонью ночью, почти въ самую полночь. Пока мы ѣхали туда по Папскимъ-Владѣніямъ, которыя, мимоходомъ сказать, не пользуются хорошимъ управленіемъ, -- пока мы ѣхали въ Болонью, почтальйонь разсказывалъ безъ устали объ опасности ночнаго путешествія, о томъ, какое здѣсь множество разбойниковъ и какъ они дерзки; повѣствованія его напугали даже моего браваго курьера, и оба безпрестанно останавливались и слѣзали, чтобъ посмотрѣть, на мѣстѣ ли привязанный назади чемоданъ. Продѣлки эти надоѣли мнѣ до того, что я, право, былъ бы очень-благодаренъ, еслибъ кто-нибудь взялъ на себя трудъ избавить меня отъ чеаюдана и всѣхъ сопряженныхъ съ нимъ страховъ. Въ-слѣдствіе этихъ неудобствъ, я рѣшился оставить Болонью такимъ образомъ, чтобъ пріѣхать въ Феррару не позже, какъ въ восемь часовъ вечера. Путешествіе это было восхитительно, не смотря на то, что дорога пролегала черезъ низменныя мѣста, превратившіяся почти въ болота отъ недавнихъ дождей.