При солнечномъ закатѣ, бродя одинъ, пока отдыхали лошади, я очутился зрителемъ небольшой сцены, которая, по одной изъ тѣхъ странныхъ и каждымъ изъ насъ испытанныхъ умственныхъ операцій, казалась мнѣ совершенно-знакомою и которую я совершенно ясно вижу передъ собою и теперь. Тутъ не было ничего особеннаго. При кровавомъ освѣщеніи вечерней зари, передо мною разстилалось небольшое озеро, котораго в о ды были только-что взволнованы вечернимъ вѣтромъ; на краю его было нѣсколько деревьевъ. На переднемъ планѣ стоялo нѣсколько крестьянокъ, которыя молча опирались на перила мостика и глядѣли поперемѣнно то на небо, то на воду; вдали раздавался густой гулъ колокола; приближавшаяся ночная тѣнь падала на всѣ предметы. Еслибъ я былъ убитъ на этомъ мѣстѣ въ одну изъ прежнихъ жизней, предполагаемыхъ нѣкоторыми фантазёрами, то и тогда не припомнилъ бы этого мѣста съ большею ясностью, съ такимъ внезапнымъ оледенѣніемъ крови; существенное воспоминаніе о немъ, пріобрѣтенное въ ту минуту, какъ я его дѣйствительно увидѣлъ, такъ подкрѣплено воображеніемъ, что врядъ-ли я когда забуду эту сцену.
Старая Феррара уединеннѣе, безлюднѣе, пустыннѣе, чѣмъ любой изъ городовъ этого величаваго братства! Безмолвныя улицы ея до того заросли травою, что на нихъ можно буквально послѣдовать совѣту пословицы: "готовь сѣно, пока солнце свѣтитъ". Но солнце свѣтитъ не такъ весело въ угрюмой Феррарѣ, и очень-немного народа грѣется на немъ, проходя или останавливаясь на улицахъ и площадяхъ.
Удивляюсь, почему главный мѣдникъ любаго итальянскаго города всегда живетъ подлѣ двери гостинницы, доставляя бѣдному постояльцу такое ощущеніе, какъ-будто всѣ стучащіе молоты находятся въ его сердцѣ, бьющемся съ смертоносною энергіей! Удивляюсь, для чего ревнивые корридоры окружаютъ со всѣхъ сторонъ спальню и наполняютъ ее безполезными дверьми, которыхъ нельзя запереть, которыя не хотятъ отворяться, и которыя всѣ выводятъ насъ въ тьму кромѣшную! Удивляюсь, почему не довольно того, что эти недовѣрчивые домовые открыты настежь вашимъ сновидѣніямъ, а нужны еще высоко на стѣнѣ какія-то отверстія, которыя, если послышится скребетъ мыши или крысы, заставляютъ васъ воображать кого-то царапающаго стѣну, въ попыткахъ взобраться къ этимъ отверстіямъ и заглянуть на васъ сверху! Удивляюсь, отъ-чего здѣсь дрова имѣютъ свойство производить смертельный жаръ, когда онѣ пылаютъ въ каминѣ, и нисколько не грѣть комнатъ послѣ того! А болѣе всего удивляюсь оригинальной чертѣ хозяйственной архитектуры итальянскихъ гостинницъ, въ которыхъ камины устроены такъ, что все пламя уходитъ въ трубу, а весь дымъ носится клубами по комнатамъ!
Но какая нужда до всего этого? Мѣдники, двери, отверстія въ стѣнахъ, дымъ, дрова -- вещи мнѣ привычныя. Давайте мнѣ улыбающіяся лица прислуги мужескаго или женскаго пола, вѣжливое обращеніе, добродушное желаніе нравиться и быть довольнымъ, веселые, простодушные, привѣтливые взгляды, -- всѣ эти алмазы, окружённые грязью, -- и я хоть завтра готовъ снова окружиться ими!
Домъ Аріоста, темница Тасса, рѣдкая старинная готическая соборная церковь и множество другихъ церквей на придачу, -- вотъ достопримѣчательности Феррары. Но лучше всего въ ней ея длинныя, безмолвныя улицы и полуразрушенные дворцы, гдѣ ивы волнуются вмѣсто пестрыхъ знаменъ, гдѣ длинныя травы стелются по ступенямъ лѣстницъ, по которымъ давно уже никто не ходитъ.
Видъ этого мрачнаго города, когда я выѣхалъ изъ него въ одно ясное утро, за полчаса до солнечнаго восхода, былъ столько же живописенъ, сколько призраченъ и сверхъестественъ. Мало нужды до того, что жители его еще спали; будь они даже всѣ на ногахъ и двигайся сколько угодно -- они придали бы мало жизни этой волшебной пустынѣ. Лучше всего было смотрѣть на эту картину, неоживленную ни одною фигурой, -- городъ мертвецовъ безъ единаго жителя съ кровью и плотью. Можно было вообразить, что чума опустошила улицы, перекрестки и площади; что осада и грабежъ разрушили старые домы; ядра выбили ихъ двери и окна и оставили широкія щели въ крышахъ. Въ одномъ мѣстѣ поднималась въ воздухъ высокая башня, единственный выдающійся пунктъ на печальной картинѣ. Въ другомъ, стоялъ въ сторонѣ огромный замокъ, окруженный рвомъ и казавшійся самъ-по-себѣ отдѣльнымъ городомъ. Въ черныхъ подземельяхъ этого замка, въ мертвую ночь, были обезглавлены Паризина и ея любовникъ. Красный свѣтъ, начавшій сіять, когда я оглянулся на замокъ, обагрилъ его стѣны снаружи такъ точно, какъ онѣ много разъ, въ давно-прошедшіе дни, были обагряемы людьми внутри. Можетъ-быть, живыя существа избѣгали замка и города съ-тѣхъ-поръ, какъ сѣкира отдѣлила отъ туловища голову послѣдняго изъ двухъ любовниковъ; можетъ-быть, стѣны замка не вторили уже никакимъ другимъ звукамъ, кромѣ "удара, вонзившагося съ размаха въ пагубное дерево".
Подъѣхавъ къ По, который значительно раздулся и сердито катилъ струи свои, мы переправились черезъ него по пловучему мосту и очутились въ австрійскихъ владѣніяхъ, по которымъ снова продолжали свой путь по странѣ, большею частью наводненной разливомъ. Бравый курьеръ и солдаты пограничной стражи поспорили между собою съ часъ изъ-за нашего паспорта. Такіе споры были ежедневнымъ развлеченіемъ моего молодца, который всегда поражался глухотою, когда оборванные чиновники въ грязныхъ мундирахъ вылѣзали изъ своихъ деревянныхъ будокъ, чтобъ взглянуть на паспортъ, или другими словами, чтобъ поживиться отъ насъ чѣмъ-нибудь; онъ не хотѣлъ внимать моимъ убѣжденіямъ, что можно дать имъ что нибудь и продолжать съ миромъ путь нашъ, а напротивъ, неутомимо поносилъ ихъ на ломанномъ англійскомъ языкѣ. Лицо его было тогда живымъ изображеніемъ душевной муки, обрамленной окномъ кареты, потому-что онъ тщетно старался понимать нѣмецкія возраженія на свои мудреные доводы.
Въ-продолженіе путешествія этого дня былъ у меня почтальйонъ, который смотрѣлъ такимъ лихимъ и дикимъ бродягой, какого только можно было желать въ этомъ родѣ. Онъ былъ малой высокаго роста, плотный и смуглый, съ лицомъ и головою, обросшими косматыми черными волосами и огромными черными бакенбардами, сходившимися на горлѣ. Костюмъ его состоялъ изъ истасканной пары зеленаго охотничьяго платья, обшитаго мѣстами краснымъ сукномъ; шляпы съ высочайшею коническою тульею, безъ малѣйшаго признака ворсы, украшенной заткнутымъ за ленту изломаннымъ и загрязненнымъ перомъ, и ярко-краснаго платка, накинутаго на плечи. Онъ сидѣлъ не въ сѣдлѣ, а на какой-то низкой подножкѣ спереди почтовой кареты, между лошадиными хвостами, въ самомъ удобномъ положеніи, чтобъ лишиться мозговъ, еслибъ которой-нибудь изъ лошадей пришла охота лягнуть. Этому бандиту, когда мы ѣхали довольно-умѣренною рысью, бравый курьеръ намекнулъ о возможности ѣхать скорѣе. Онъ принялъ это предложеніе съ какимъ-то презрительнымъ воплемъ, размахнулъ бичомъ надъ головою, закинулъ ноги вверхъ, гораздо-выше лошадей, и скрылся въ настоящемъ пароксизмѣ бѣшенства гдѣ-то въ сосѣдствѣ передней оси. Я уже воображалъ его лежащимъ шаговъ на сто назади, посреди дороги, но вотъ показалась чудовищная коническая тулья шляпы, и онъ снова сидѣлъ какъ на софѣ, развлекаясь сообщенною ему мыслью. "Ха, ха! что же дальше? Ахъ, чортъ возьми! Тоже скорѣе! Шуу, гуу--у--у!" Послѣдній возгласъ выражалъ крайнюю степень презрѣнія. Желая достигнуть въ эту ночь мѣста, въ которомъ располагалъ отдохнуть, я черезъ нѣсколько минутъ попробовалъ повторить тотъ же намекъ съ своей стороны и произвелъ точь въ точь то же дѣйствіе. Бичъ размахнулся съ такимъ же уничтожающимъ презрѣніемъ, пятки взнеслись къ верху, коническая шляпа скрылась внизъ и тотчасъ же показалась снова, а самъ онъ усѣлся въ ту же позу, что и прежде, и опять воскликнулъ: "Ха, ха, ха! Что же еще? Тоже скорѣе! Ахъ, чортъ возьми! Шуу-гуу-у-у!"
(Статья вторая.)
Итальянское сновидѣніе (Венеція).