У мадемуазель Ортанз есть привычка внезапно делать какое-нибудь движение, да так, что кажется, будто она вот-вот кинется на человека, с которым говорит, а тот невольно вздрагивает и отшатывается. Мистер Талкингхорн тоже вздрогнул и отшатнулся, хотя мадемуазель Ортанз только презрительно улыбнулась, полузакрыв глаза (но по-прежнему косясь на собеседника), и покачала головой.
-- Ну-с, милейшая, -- говорит юрист, быстро постукивая ключом по каминной полке, -- если у вас есть что сказать, говорите... говорите.
-- Сэр, вы поступили со мной нехорошо. Вы поступили скверно и неблагородно.
-- Как? Скверно и неблагородно? -- повторяет юрист, потирая себе нос ключом.
-- Да. Не к чему и говорить об этом. Вы сами знаете, что это так. Вы поймали меня... завлекли... чтобы я давала вам сведения; просили показать мое платье, которое миледи надевала в ту ночь; просили прийти в этом платье, чтобы встретиться здесь с мальчишкой... Скажите! Так это или нет?
Мадемуазель Ортанз снова делает порывистое движение.
"Ведьма, сущая ведьма!" -- по-видимому, думает мистер Талкингхорн, подозрительно глядя на нее; потом говорит вслух:
-- Полегче, душечка, полегче. Я вам заплатил.
-- Заплатили! -- повторяет она с ожесточенным презрением. -- Это два-то соверена! А я их и не разменяла даже -- ни пенни из них не истратила; я их отвергаю, презираю, швыряю прочь!
Что она и проделывает, выхватив монеты из-за корсажа и швырнув их об пол с такой силой, что они подпрыгивают в полосе света, потом раскатываются по углам и, стремительно покружившись, постепенно замедляют бег и падают.