-- ...я буду внимательно следить за всеми событиями, происходящими в этой семье, насколько это возможно на расстоянии. А если наступит время, когда я смогу протянуть руку помощи и оказать хоть малейшую услугу той, чье имя лучше не называть даже здесь, я приложу все усилия, чтобы сделать это ради ее милой дочери.
Я поблагодарила его от всего сердца. Да и как было не благодарить! Я уже подошла к двери, как вдруг он попросил меня задержаться на минуту. Быстро обернувшись, я опять заметила, что выражение лица у него такое же, как в тот памятный мне вечер, и вдруг, сама не знаю почему, меня осенила неожиданная догадка, и мне показалось, что, быть может, я когда-нибудь его и пойму.
-- Милая Эстер, -- начал опекун, -- я давно уже думал, что мне нужно кое-что сказать вам.
-- Да, опекун?
-- Трудновато мне было подойти к этому, да и сейчас еще трудно. Мне хотелось бы высказаться как можно яснее, с тем чтоб вы тщательно взвесили мои слова. Вы не против того, чтобы я изложил это письменно?
-- Дорогой опекун, как могу я быть против того, чтобы вы написали что-нибудь и дали прочесть мне?
-- Так скажите же мне, милая вы моя, -- промолвил он с ясной улыбкой, -- правда ли, что я сейчас такой же простой и непринужденный... такой же откровенный, честный и старозаветный, как всегда?
Я совершенно искренне ответила: "Вполне". И это была истинная правда, ибо его мимолетные колебания исчезли (да они и длились-то всего несколько секунд), и он снова стал таким же светлым, всепонимающим, сердечным, искренним, как всегда.
-- Может быть, вам кажется, что я умолчал о чем-нибудь, сказал не то, что думал, утаил что-то -- все равно что? -- спросил он, и его живые ясные глаза встретились с моими.
Я без колебания ответила, что, конечно, нет.