-- Можете вы вполне полагаться на меня и верить всему, что я говорю, Эстер?
-- Безоговорочно! -- ответила я от всего сердца.
-- Моя дорогая девочка, -- сказал опекун, -- дайте мне руку.
Он взял мою руку, легонько обнял меня, глядя мне в лицо все с той же неподдельной искренностью и дружеской преданностью, с той же прежней готовностью защищать меня, которые сразу превратили этот дом в мой родной дом, и сказал мне:
-- С того зимнего дня, когда мы с вами ехали в почтовой карете, вы заставили меня перемениться, милая моя. Но, главное, вы с тех пор сделали мне бесконечно много добра.
-- Ах, опекун, а вы? Чего только не сделали вы для меня с той поры!
-- Ну, -- сказал он, -- об этом теперь вспоминать нечего.
-- Но разве можно это забыть?
-- Да, Эстер, -- сказал он мягко, но серьезно, -- теперь Это надо забыть... забыть на некоторое время. Вам нужно помнить только о том, что теперь ничто не может меня изменить -- я навсегда останусь таким, каким вы меня знаете. Можете вы быть твердо уверенной в этом, дорогая?
-- Могу; твердо уверена, -- сказала я.