Он сидел, развалившись в кресле, комкая мелко исписанный лист бумаги, и такой он был молодой, красивый -- в самом расцвете, -- но какой измученный, издерганный!
-- Раз уж вы потрудились столько написать, неужели мне не удастся прочесть ваше письмо? -- спросила я.
-- Эх, дорогая, -- ответил он, безнадежно махнув рукой, -- только поглядите на эту комнату, и вы прочтете все, что я написал. Вот оно -- всюду, во всех углах!
Я ласково уговаривала его не унывать. Сказала, что, случайно узнав о его тяжелом положении, приехала, чтобы поговорить с ним и вместе найти какой-нибудь выход.
-- Это похоже на вас, Эстер; но это -- бесполезно, а потому -- не похоже на вас! -- отозвался он с грустной улыбкой. -- Сегодня я уезжаю в отпуск -- должен был уехать через час, -- чтобы уладить дело с продажей моего патента. Пускай! Что сделано, того не воротишь. Итак, военная служба кончилась тем же, чем и прочие мои занятия. Не хватало только, чтобы я сделался священником, а не то я обошел бы полный круг всех профессий.
-- Ричард, -- начала я, -- неужели вы действительно не можете остаться в полку?
-- Никак не могу, Эстер, -- ответил он. -- Мне угрожает позор, да так скоро, что "власть имущим" (как говорится в катехизисе) гораздо удобнее обойтись без меня, чем оставить меня на службе. И они правы. Не говоря уже о моих долгах, настойчивых кредиторах и тому подобных неприятностях, я и сам не гожусь даже для этой службы. Ни к чему у меня не лежит душа; ни к какому делу, кроме одного, нет у меня ни интереса, ни охоты, ни любви. Если бы этот мыльный пузырь и не лопнул, -- добавил он, разорвав в клочки свое письмо и разбрасывая обрывки, -- все равно я не мог бы уехать из Англии. Ведь меня должны были командировать за границу, но как могу я уехать? Как могу я, умудренный горьким опытом, доверять ведение тяжбы даже Воулсу, если сам не стою у него над душой!
Очевидно, он прочел на моем лице то, что я хотела ему сказать, и взяв мою руку, лежавшую у него на плече, поднес ее к моим губам, чтобы помешать мне произнести хоть слово.
-- Her, Хлопотунья! Я запрещаю... вынужден запретить всякие разговоры на некоторые темы. Их две: первая -- Джон Джарндис. Вторая... сами знаете что. Назовите это помешательством, а я скажу, что теперь уж ничего не поделаешь, -- я не могу остаться в здравом уме. Но это не помешательство -- у меня есть одна-единственная цель, и к ней я стремлюсь. Жаль, что меня заставили свернуть с моего настоящего пути ради каких-то других целей. Вы, чего доброго, скажете, что теперь, после того как я ухлопал на это дело столько времени, после того как я столько мучился и тревожился, надо его бросить, и это будет разумно! Да, разумно, чего уж разумней! А также очень приятно некоторым лицам; только я никогда этого дела не брошу.
Он был в таком состоянии, что я решила не возражать ему, чтобы не укреплять его решимости (хотя крепче она, пожалуй, и быть не могла). Я вынула и отдала ему письмо Ады.