-- Все может быть, Хлопотунья, -- согласился опекун. -- От старого мира он, вероятно, не ждет ничего хорошего. А вы знаете, мне иногда кажется, что он переживает какое-то разочарование или горе. Вы ни о чем таком не слыхали?
Я покачала головой.
-- Хм! Стало быть, я ошибся, -- сказал опекун.
Тут наступила маленькая пауза, и, решив, ради моей милой девочки, что лучше ее заполнить, я, продолжая работать, стала напевать песню, которую опекун особенно любил.
-- Вы думаете, что мистер Вудкорт снова отправится в путешествие? -- спросила я, промурлыкав свою песню до конца.
-- Не знаю наверное, милая моя, но мне кажется, что он, возможно, уедет за границу надолго.
-- Куда бы он ни поехал, он увезет с собой наши лучшие сердечные пожелания, -- проговорила я, -- и хотя это не богатство, он от них, во всяком случае, не обеднеет, правда, опекун?
-- Конечно, Хлопотунья, -- ответил он.
Я сидела на своем обычном месте -- в кресле, рядом с опекуном. Раньше, до получения письма, я обычно занимала другое кресло, а это стало моим лишь теперь. Взглянув на Аду, сидевшую напротив, я увидела, что она смотрит на меня глазами полными слез, и слезы текут по ее щекам. Тут я почувствовала, что мне нужно быть ровной и веселой, чтобы раз навсегда вывести из заблуждения свою подругу и успокоить ее любящее сердце. Впрочем, я и так уже была ровной и веселой, а значит, мне оставалось только быть самой собой.
Поэтому я заставила свою дорогую девочку опереться на мое плечо, -- как далека я была от мысли, какое бремя лежит у нее на душе! -- сказала, что ей не по себе, и, обняв ее, увела наверх. Когда мы вошли в свою комнату, Ада, быть может, уже была готова сделать мне признание, которое явилось бы для меня огромной неожиданностью, но я даже не попыталась вызвать ее на откровенность -- мне и в голову не пришло, что это как раз то, в чем она нуждается.