Наутро я встала спозаранку и позвала Чарли гулять. Мы накупили цветов для обеденного стола, а вернувшись, принялись расставлять их в вазы, и вообще дел у нас было по горло. Встали мы так рано, что до завтрака оставалось еще много времени, и я успела позаниматься с Чарли; а Чарли (которая по-прежнему не обнаруживала никаких успехов в грамматике) на этот раз отвечала с блеском, так что мы обе показали себя с лучшей стороны во всех отношениях. Вошел опекун и сказал: "Ну, дорогая, сегодня вид у вас еще более свежий, чем у ваших цветов!" А миссис Вудкорт процитировала и перевела несколько строф из "Мьюлинуиллинуода", в которых воспевалась озаренная солнцем горная вершина, после чего сравнила меня с нею.
Все это было так приятно, что я, кажется, сделалась еще более похожей на эту самую вершину. После завтрака я стала искать удобного случая поговорить с опекуном, -- заглядывала туда-сюда, пока не увидела, что он сидит у себя в комнате... той самой, где я провела вчерашний вечер... и что с ним никого нет. Тогда я под каким-то предлогом вошла туда со своими ключами и закрыла за собой дверь.
-- Это вы, Хозяюшка? -- сказал опекун, подняв глаза; он получил несколько писем и сейчас, видимо, отвечал на них. -- Вам нужны деньги?
-- Нет, нет, денег у меня достаточно.
-- Что за Хозяюшка, -- как долго у нее держатся деньги, -- воскликнул опекун, -- другой такой нигде не сыскать.
Он положил перо на стол и, глядя на меня, откинулся на спинку кресла. Я часто говорила о том, какое у него светлое лицо, но тут подумала, что никогда еще не видела его таким ясным и добрым. Оно было озарено столь возвышенным счастьем, что я подумала: "Наверное, он сегодня утром сделал какое-то большое и добро дело".
-- Что за Хозяюшка, -- задумчиво улыбаясь мне, повторил опекун, -- как долго у нее держатся деньги; другой такой нигде не сыскать.
Он ничуть не изменил своего прежнего обращения со мной. Мне так оно нравилось, и я так любила опекуна, что, когда теперь подошла к нему и села в свое кресло, которое стояло рядом с его креслом, -- здесь я обычно читала ему вслух, или говорила с ним, или работала молча, -- я едва решилась положить руку ему на грудь, -- так не хотелось мне его тревожить. Но я поняла, что вовсе его не потревожила.
-- Милый опекун, -- начала я. -- Я хочу поговорить с вами. Может быть, я в чем-нибудь поступала нехорошо?
-- Нехорошо, дорогая моя?