-- И вот вы на досуге и не спеша заглянули в эту бумагу, -- не скоро, конечно, -- потому что вам было ничуть не любопытно ее прочитать, да и к чему любопытствовать? -- и чем же оказалась эта бумага, как не завещанием? Вот потеха-то! -- проговорил мистер Баккет все с тем же веселым видом, словно он вспомнил остроту, которой хотел рассмешить мистера Смоллуида; но тот по-прежнему сидел как в воду опущенный, и ему, вероятно, было не до смеха. -- И чем же оказалась эта бумага, как не завещанием?
-- Я не знаю, завещание это или еще что, -- проворчал мистер Смоллуид.
С минуту мистер Баккет молча смотрел на старика, который уже чуть не сполз с кресла и походил на какой-то ком, -- смотрел так, что казалось, будто он с наслаждением надавал бы ему тумаков; но желания этого он, конечно, не выполнил и по-прежнему стоял, наклонившись над мистером Смоллуидом все с тем же любезным выражением лица, и только искоса поглядывал на нас.
-- Знали или не знали, -- продолжал мистер Баккет, -- но завещание все-таки внушало вам некоторое сомнение и беспокойство, потому что душа у вас нежная.
-- Как? Что вы сказали, какая у меня душа? -- переспросил мистер Смоллуид, приложив руку к уху.
-- Очень нежная душа.
-- Хо! Ладно, продолжайте, -- сказал мистер Смоллуид.
-- Вы много чего слыхали насчет одной пресловутой тяжбы, что разбирается в Канцлерском суде, той самой, где спор идет о двух завещаниях, оставленных некиим Джарндисом; вы знаете, что Крук был охотник скупать всякое старье -- мебель, книги, бумагу и прочее, ни за что не хотел расставаться с этим хламом и все время старался научиться читать; ну вот, вы и начинаете думать -- и правильно делаете: "Эге, надо мне держать ухо востро, а то как бы не нажить беды с этим завещанием".
-- Эй, Баккет, рассказывайте, да поосторожней! -- в тревоге вскричал старик, приложив руку к уху. -- Говорите громче, без этих ваших зловредных уверток. Поднимите меня, а то я плохо слышу. О господи, меня совсем растрясло!
Мистер Баккет поднял его во мгновение ока. Но, как только мистер Смоллуид перестал кашлять и злобно восклицать: "Ох, кости мои! Ох, боже мой! Задыхаюсь! Совсем одряхлел -- хуже, чем эта болтунья, визгунья, зловредная свинья у нас дома!" -- мистер Баккет, зная, что теперь старик снова может расслышать его слова, продолжал все тем же оживленным тоном: