Мистеръ Джоблингъ вторично проситъ прощенія.
Въ теченіе этого краткаго разговора, дѣятельный Смолвидъ, который также принадлежалъ къ обѣденной партіи, написалъ на лоскуткѣ бумаги, четкимъ почеркомъ: Сейчасъ будемъ дома! Это объявленіе для всѣхъ, до кого будетъ касаться, онъ выставляетъ на крыльцѣ надъ письменнымъ ящикомъ и потомъ, надѣвъ свою высокую шляпу, подъ тѣмъ же угломъ наклоненія, подъ которымъ надѣта шляпа мистера Гуппи, докладываетъ своему патрону, что теперь имъ можно отправиться.
И они отправляются въ ближайшую гостинницу, извѣстную для ея посѣтителей подъ именемъ "Слапъ-Гангъ", гдѣ, по мнѣнію нѣкоторыхъ, служанка, большая трещотка, лѣтъ подъ сорокъ, произвела довольно сильное впечатлѣніе на воспріимчивое сердце молодого Смолвида, который, мимоходомъ сказать, не знаетъ постоянства въ любви и никакого вниманія не обращаетъ на лѣта. Мистеръ Смолвидъ съ какимъ-то страннымъ упорствомъ хочетъ доказать, что онъ, несмотря на свои юношескіе годы, обладалъ уже столѣтіями совиной премудрости. Если онъ когда нибудь лежалъ въ колыбели, то лежалъ отнюдь не въ пеленкахъ, но во фракѣ. Смолвидъ имѣетъ старый, очень старый видъ; онъ пьетъ и куритъ, какъ самая старая обезьяна; его шея не гнется; его ни въ чемъ не подловишь; онъ знаетъ все, что вамъ угодно. Короче сказать, воспитанный юриспруденціей, онъ сдѣлался чѣмъ-то въ родѣ ископаемаго чертёнка; но чтобъ объяснить его земное существованіе распустили, гдѣ слѣдуетъ, слухи такого рода, что отецъ его былъ Джонъ До, а его мать единственный потомокъ въ женскомъ колѣнѣ изъ фамиліи Ро, и что первыя пеленки его сшиты были изъ синихъ адвокатскихъ мѣшковъ.
Итакъ, мистеръ Смолвидъ, въ главѣ своихъ товарищей, входитъ въ гостинницу, не обративъ ни малѣйшаго вниманія на обольстительную выставку въ окнѣ, состоящую изъ выбѣленной искусственнымъ образомъ цвѣтной капусты, изъ красивенькихъ корзинъ съ зеленымъ горохомъ, изъ свѣжихъ, только что съ грядки, огурцовъ, изъ кусковъ сочной говядины, сію минуту готовыхъ на вертѣлъ. Его всѣ знаютъ здѣсь и оказываютъ ему достодолжное вниманіе. Здѣсь есть у него любимая перегородка; онъ требуетъ себѣ газеты и весьма неделикатно нападаетъ на почтеннаго лысаго старца, который продержалъ ихъ дольше десяти минутъ. Избави Богъ подать ему неполновѣсный хлѣбъ, или не зажаренный какъ слѣдуетъ кусокъ говядины. Касательно бульона -- онъ настоящій алмазъ.
Сознавая его могущество и покоряясь его безпредѣльной опытности, мистеръ Гуппи совѣтуется съ нимъ о выборѣ блюдъ на предстоящій банкетъ. Бросивъ на него умильный взглядъ, когда служанка кончила рэестръ готовыхъ блюдъ, онъ спрашиваетъ:
-- Какъ ты думаешь, Чикъ, чего намъ взять?
Чикъ, изъ глубокаго убѣжденія въ свое искусство, предпочитаетъ лучше всего: телятину и ветчину съ французскими бобами.
-- Да не забудь, Полли, соусу, прибавляетъ Чикъ, заключая слова свои убійственнымъ взглядомъ.
Мистеръ Гуппи и мистеръ Джоблингъ отдаютъ такое же приказаніе и прибавляютъ къ нему три стакана грогу. Служанка живо возвращается, неся на рукахъ, по видимому, модель вавилонской башни, но на самомъ-то дѣлѣ, груду тарелокъ и плоскихъ жестяныхъ покрышекъ. Мистеръ Смолвидъ, одобряя все, что передъ нимъ поставлено, сообщаетъ своему древнему взгляду ласковое выраженіе и, вмѣстѣ съ тѣмъ, подмигиваетъ служанкѣ. Послѣ этого, среди постояннаго прибытія и отбытія гостей, среди бѣготни служанокъ и стукотни фаянсовыхъ тарелокъ, среди подъема и спуска машины, доставляющей изъ кухни различныя яства, среди громкихъ приказаній внизъ на кухню о присылкѣ новыхъ блюдъ, среди звона монетъ, отсчитываемыхъ за уничтоженныя блюда, среди румяности и пара, окружающихъ жареное мясо въ разрѣзанномъ и неразрѣзанномъ видѣ, среди значительно разгоряченной атмосферы, въ которой запачканныя ножи и скатерти, по видимому, самопроизвольно превращаются въ безконечное накопленіе жиру и пивныхъ пятенъ, среди всего этого -- присяжный тріумвиратѣ приступаетъ къ удовлетворенію вопіющаго аппетита.
Мистеръ Джоблингъ застегнутъ на пуговицы плотнѣе, чѣмъ требуетъ того обыкновенное украшеніе своей особы. Поля его шляпы представляютъ глянцовитую поверхность, какъ будто они служили змѣямъ любимымъ мѣстомъ для прогулки. Этотъ же самый феноменъ проявляется на нѣкоторыхъ частяхъ его сюртука, особливо по швамъ. Вообще онъ имѣетъ полинялую, изношенную наружность джентльмена въ затруднительныхъ обстоятельствахъ; даже его бѣлокурые бакенбарды не ластятся къ его щекамъ, но повисли, всклокочены и довольно безобразны.