Наконецъ, когда его усадили въ видѣ манекена, мистеръ Чадбандъ удаляется за столъ, поднимаетъ свою медвѣжью лапу и говоритъ: "Друзья мои!" Это служитъ сигналомъ къ приведенію въ порядокъ всей аудиторіи. Приказчики внутренно хохочутъ и подталкиваютъ другъ друга. Густеръ впадаетъ въ какое-то неопредѣленное состояніе, выражавшее высочайшее удивленіе къ мистеру Чадбанду и сожалѣніе къ несчастному Джо, положеніе котораго она вполнѣ понимаетъ. Мистриссъ Снагзби молча подводитъ мины. Мистриссъ Чадбандъ угрюмо располагается подлѣ камина и грѣетъ себѣ колѣни: она сознаетъ, что ощущеніе тепла дѣйствуетъ благотворно на способность воспріятія рѣчей ея супруга.
Случается, что мистеръ Чадбандъ употребляетъ ораторскую привычку останавливать свой взоръ на которомъ-нибудь изъ членовъ собранія и жарко сосредоточивать на немъ свои ораторскіе доводы. Въ этомъ случаѣ предполагается, что доводы будутъ приняты избраннымъ слушателемъ вздохами, рыданіями, аханьемъ и другими довольно внятными выраженіями внутренняго волненія; эти выраженія подхватываются какой-нибудь почтенной леди въ ближайшихъ рядахъ стульевъ, передаются другимъ болѣе воспріимчивымъ лицамъ, какъ молнія, и служатъ сигналомъ къ всеобщему началу рукоплесканій. Въ эту критическую минуту мистеръ Чадбандъ чувствуетъ, что ему какъ бы поддаютъ жару. Въ силу такой привычки, мистеръ Чадбандъ, сказавъ: "друзья мои!" устремляетъ свой взоръ на мистера Снагзби и обращаетъ несчастнаго поставщика канцелярскихъ принадлежностей, и безъ того уже значительно смущеннаго, въ непосредственнаго проводника своей ораторской рѣчи къ прочимъ слушателямъ.
-- Между нами, друзья мои, находится язычникъ,-- говоритъ Чадбандъ:-- язычникъ, обитатель жалкихъ лачугъ въ улицѣ Одинокаго Тома, бродяга по поверхности нашей планеты. Между нами, друзья мои...-- и мистеръ Чадбандь, вытянувъ указательный палецъ, окаймленный грязнымъ ногтемъ, направляетъ его вмѣстѣ съ жирной улыбкой на мистера Снагзби, въ знакъ того, что краснорѣчивыми доводами своими онъ намѣренъ совершенно низпровергнуть его:-- между нами, друзья мои, находится братъ по человѣчеству и мальчикъ. Брать и мальчикъ, лишенный родителей и родныхъ, безъ стадъ и пастбищъ, скиталецъ міра сего, лишенный злата и сребра и драгоцѣнныхъ камней. Теперь, друзья мои, почему онъ лишенъ этихъ обладаній? Окажите, почему? Почему онъ лишенъ?
Мистеръ Чадбандъ предлагаетъ этотъ вопросъ мистеру Снагзби, какъ какую-нибудь шараду въ совершенно новомъ родѣ, нелишенную остроумія и своихъ достоинствъ, и взглядомъ умоляетъ разрѣшить ее.
Мистеръ Снагзби, поставленный въ крайнее замѣшательство таинственнымъ взоромъ, устремленнымъ на него въ этотъ же самый моментъ со стороны своей хозяюшки, съ тѣхъ поръ какъ мистеръ Чадбандъ произнесъ слово "родители", рѣшается сдѣлать слѣдующій весьма скромный отвѣтъ.
-- Не знаю, сэръ; право, не знаю.
При такомъ прерваніи потоковъ краснорѣчія мистера Чадбанда, мистриссъ Чадбандъ строго взираетъ на него, а мистриссъ Снагзби восклицаетъ: "Стыдитесь, сэръ!"
-- Я слышу голосъ,-- говоритъ Чадбандъ: -- не правда ли, друзья мы, что это очень слабый голосъ? Я слышу, что этотъ голосъ...
(-- Ахъ, Боже мой!-- восклицаетъ мистриссъ Снагзби:-- что онъ надѣлалъ!)
-- Этотъ голосъ отвѣчаетъ на вопросъ мой отрицательно. Въ такомъ случаѣ я самъ скажу вамъ почему. Я говорю, что этотъ мальчикъ, который участвуетъ въ нашемъ собраніи, лишенный родителей и родныхъ, лишенный стадъ и пастбищъ, скиталецъ міра, лишенный злата, сребра и драгоцѣнныхъ камней, я говорю, что онъ лишенъ того свѣта, который озаряетъ нѣкоторыхъ изъ насъ. Какой же это свѣтъ? Что онъ такое? Я спрашиваю васъ, какой это свѣтъ?