-- Тебѣ, я думаю, хорошо и въ городѣ?
-- Дѣло въ томъ, командиръ,-- говоритъ Филь:-- я привыкъ здѣсь и полагаю, что уже слишкомъ старъ для развлеченій.
-- А сколько тебѣ лѣтъ, Филь?-- спрашиваетъ кавалеристъ, поднося къ губамъ дымящееся блюдечко.
-- Право не знаю; знаю только, что съ чѣмъ-то восемь,-- говоритъ Филь.-- Не можетъ быть, чтобъ это было восемьдесятъ, да и не восемнадцать, а такъ, что-то между этимъ.
Мистеръ Джорджъ медленно опускаетъ блюдечко, не прихлебнувъ изъ него, и начинаетъ, смѣясь:
-- Кой чортъ, Филь, какже узнать...
И вдругъ останавливается, замѣтивъ, что Филь производитъ вычисленіе по грязнымъ своимъ пальцамъ.
-- Мнѣ было ровно восемь,-- говорилъ Джорджъ:-- когда я встрѣтился съ странствующимъ мѣдникомъ. Не помню, меня зачѣмъ-то послали изъ дому, а я и увидѣлъ этого мѣдника, сидитъ себѣ преспокойно подлѣ огонька у стараго строенія. "Хочешь -- говоритъ онъ -- шататься со мной?" -- "Хочу", говорю я. Вотъ мы и отправились вмѣстѣ, онъ, я да огонь, въ Клеркенвель. Это было перваго апрѣля. Я могъ тогда считать до десяти. Вотъ наступило въ другой разъ первое, апрѣля, я и говорю себѣ: тебѣ теперь, старый негодяй, одинъ съ восемью. Послѣ того опять пришло первое апрѣля, и я опять говорю себѣ: тебѣ теперь два съ восемью. Такимъ образомъ я дошелъ до десяти съ восемью и до двухъ десятковъ съ восемью, а ужъ потомъ сбился со счету; знаю только, что мнѣ всегда было сколько-то съ восемью.
-- Вотъ оно что!-- говоритъ мистеръ Джорджъ, принимаясь за завтракъ,-- А гдѣ же странствующій мѣдникъ?
-- Пьянство посадило его въ госпиталь, хозяинъ; а госпиталь посадилъ его подъ стеклянный колпакъ; такъ мнѣ говорили,-- отвѣчаетъ Филь таинственно.