-- Ахъ, повѣрьте мнѣ, миледи, что это въ самомъ дѣлѣ чрезвычайно странное обстоятельство,-- говоритъ мистеръ Гуппи.-- Если бы вы только послушали его разсказы о кольцахъ, когда она сняла перчатки, вы бы сознались, что это совершенно романтическая исторія.
На рукѣ, держащей вѣеръ, и теперь блестятъ брилліанты. Миледи играетъ вѣеромъ и заставляетъ ихъ сіять еще ярче. Лицо ея сохраняетъ все то же выраженіе, которое при другихъ обстоятельствахъ было бы весьма опасно для молодого человѣка, по имени Гуппи.
-- Сначала всѣ предполагали, что Гаудонъ но оставилъ послѣ себя никакой тряпки, никакого лоскута, но которымъ бы можно было узнать его. Между тѣмъ и послѣ него осталось наслѣдство. Онъ оставилъ цѣлый пукъ писемъ.
Вѣеръ продолжаетъ дѣйствовать попрежнему. Все это время миледи не спускаетъ глазъ съ разсказчика.
-- Письма эти взяты и спрятаны. Завтра къ ночи они будутъ у меня, миледи.
-- Я все-таки опять спрашиваю, что мнѣ до этого за дѣло?
-- Я сейчасъ окончу, миледи.
Мистеръ Гуппи встаетъ.
-- Если, но мнѣнію вашему, миледи, совокупности всѣхъ этихъ обстоятельствъ, вмѣстѣ взятыхъ, этого неопровержимаго сходства молодой дѣвушки съ вами, миледи, что составляетъ положительный фактъ для судебнаго разбирательства, воспитанія ея у миссъ Барбари, показанія миссъ Барбари, что настоящее имя миссъ Соммерсонъ есть Гаудонъ, ваши убѣжденія, миледи, что оба эти имени вамъ очень хорошо знакомы, наконецъ странной смерти Гаудона -- если всего этого достаточно, чтобы внушить вамъ, миледи, фамильное участіе въ дальнѣйшемъ разъясненіи этого дѣла, я принесу вамъ тѣ письма сюда. Я не знаю, что они въ себѣ заключаютъ; я знаю только, что это старыя письма; они еще никогда не бывали у меня въ рукахъ. Я принесу эти письма сюда, лишь только достану ихъ, потомъ мы можемъ прочесть ихъ вмѣстѣ, миледи. Я объяснилъ вамъ, миледи, сущность всего дѣла. Я уже сказалъ вамъ, миледи, что я былъ бы поставленъ въ весьма непріятное положеніе, если бы вы захотѣли принести на меня жалобу. Все между нами должно быть основано на строжайшемъ довѣріи.
Конецъ ли это объясненію молодого человѣка, по имени Гуппи, или у него есть еще что-нибудь сказать? Разоблачаютъ ли слова его, измѣряютъ ли они длину, ширину, глубину предмета, устраняютъ ли подозрѣніе, которое можетъ сюда вкрасться, или же они только гуще, сложнѣе заслоняютъ истицу?