-- Вы можете принести письма, если хотите,-- говоритъ миледи.
-- Ваши слова, миледи, не очень утѣшительны, клянусь честью,-- говоритъ мистеръ Гуппи, нѣсколько обидѣвшись.
-- Вы можете принести письма,-- повторяетъ она тѣмъ же тономъ:-- можете принести, если вамъ будетъ угодно.
-- Это будетъ сдѣлано. Желаю вамъ добраго дня, миледи.
На столѣ возлѣ нея стоитъ богатая миніатюрная шкатулка, обитая желѣзомъ и гвоздями на подобіе древняго сундука. Миледи, смотря на своего гостя, беретъ шкатулку и отпираетъ ее.
-- Ахъ, увѣряю васъ, миледи, что я не дѣйствовалъ подъ вліяніемъ подобныхъ побужденій,-- говоритъ мистеръ Гуппи:-- и я не могу принять ничего въ этомъ родѣ. Я желаю вамъ, миледи, добраго дня и смѣю васъ увѣрить, что я и безъ того много благодаренъ.
Съ этими словами молодой человѣкъ кланяется и сходитъ съ лѣстницы, при чемъ надменный Меркурій не считаетъ себя обязаннымъ сойти съ Олимпа, который замѣняетъ ему каминъ въ прихожей, и отворить молодому человѣку дверь.
Пока сэръ Лэйстеръ грѣется въ своей библіотекѣ и восхищается газетными новостями, неужели ничто, происходящее въ домѣ, не пугаетъ его, ничто не заставляетъ его задуматься; неужели деревья въ Чесни-Воулдѣ не будутъ размахивать своими сучковатыми вѣтвями, портреты не будетъ хмуриться, вооруженія не будутъ издавать звуковъ?
Нѣтъ. Слова, вздохи и рыданія летучи, неуловимы, какъ воздухъ, а даже воздуху столько преградъ въ городскомъ домѣ Дэдлоковъ, что въ комнатѣ миледи нужно бы было гремѣть въ трубы, чтобы произвести хотя малѣйшее впечатлѣніе на слуховые органы сэра Лэйстера; а между тѣмъ въ домѣ раздаются стенанія; кто-то рыдаетъ, стоя на колѣняхъ.
-- О, дитя мое, дитя мое! Ты не умерла въ первыя минуты твоей жизни, какъ сказала мнѣ жестокая сестра. Она воспитала тебя, отрекшись отъ меня и моего имени. О, дочь моя! Дочь моя!