Было время, когда Чарли, привязавшись ко мнѣ всею душою, болтала со мною, увѣряла меня въ своей любви къ Тому и Эммѣ и повторяла всегда свое убѣжденіе, что Томъ выйдетъ прекраснымъ человѣкомъ. Въ это былое время Чарли разсказывала мнѣ, какъ она для утѣшенія отца своего читала ему книги, по крайнему разумѣнію, читала про юношу, единственнаго сына бѣдной вдовы, котораго увезли изъ дому для погребенія, читала про дочь вельможи, чудеснымъ образомъ исцѣленную на смертномъ одрѣ. И Чарли говаривала мнѣ, что когда отецъ ея умеръ, она часто молилась на колѣняхъ и, въ припадкѣ сильнаго прилива горести, просила у Бога, чтобы и ея покойный родитель точно также былъ изведенъ изъ гроба и возвращенъ несчастнымъ дѣтямъ, и что если ей самой не суждено оправиться и слѣдуетъ также умереть, то можетъ быть и Тому придетъ въ голову возносить за нее тѣ же самыя молитвы къ престолу Всевышняго.
Но, при всѣхъ различныхъ переходахъ болѣзни, Чарли ни разу не теряла тѣхъ привлекательныхъ качествъ, о которыхъ я упоминала. И многія, многія изъ этихъ качествъ, какъ я болѣе и болѣе, и болѣе убѣждалась, должно было отнести къ ея надеждѣ на бдительность Ангела хранителя и къ твердой вѣрѣ въ Бога, которую всегда сохранялъ ея несчастный родитель.
Однако, Чарли не умерла. Медленно и шатко перешла она опасный кризисъ, оставаясь долго между жизнью и смертью, и, наконецъ начала поправляться. Надежда, которой, впрочемъ, я и въ началѣ не оставляла совершенно, что Чарли опять придетъ въ прежнее положеніе, скоро начала получать большую и большую поддержку. Съ удовольствіемъ замѣчала я, что она по прежнему становилась ребенкомъ, и что къ ней возвращалась ея живость и веселость.
Незабвенно было для меня то утро, когда я могла передать все это Адѣ, стоявшей въ саду; никогда не забуду я и того вечера, когда Чарли и я пили, наконецъ, чай по прежнему вмѣстѣ въ сосѣдней комнатѣ. Но въ тотъ же самый вечеръ я почувствовала сильный ознобъ. Къ счастію для насъ обѣихъ, только по совершенномъ выздоровленіи Чарли, когда она могла уже спокойно засыпать, я начала убѣждаться, что болѣзнь ея перешла ко мнѣ. Я была еще, впрочемъ, въ состояніи скрыть то, что я почувствовала за чаемъ, но въ скоромъ времени я увидала, что мнѣ придется идти по слѣдамъ Чарли.
Рано утромъ я могла еще привѣтствовать любимицу мою, стоявшую въ саду, и говорить съ нею долго по обыкновенію. Но во мнѣ оставалось какое-то странное впечатлѣніе, какъ будто я ходила ночью по комнатамъ; я чувствовала что-то въ родѣ безпамятства, хотя и сохраняла сознаніе о томъ, гдѣ я была. Мысли мои мѣшались и много овладѣвало непонятное чувство, какъ будто я полнѣю и разростаюсь до чудовищныхъ размѣровъ. Вечеромъ мнѣ сдѣлалось такъ дурно, что я рѣшилась предупредить Чарли; съ этою цѣлью я спросила:
-- Ты совершенно оправилась, Чарли, не правда ли?
-- О да, совершенно!-- сказала Чарли.
-- Довольно оправилась для того, чтобы тебѣ можно было открыть секретъ, Чарли?
-- Совершенно можно, миссъ!-- вскричала Чарли.
Но расцвѣтшее личико Чарли совершенно потеряло свое оживленное выраженіе, когда она прочитала мою тайну у меня на лицѣ; она встала съ кресла, упала ко мнѣ на грудь и сказала.