Миледи беретъ стулъ и такъ же пристально смотритъ на мистера Гуппи, какъ и въ первый разъ.
-- Благодарю васъ, миледи, вы очень снисходительны.
-- Садитесь.
Въ ея голосѣ, однако же, не замѣтно особенной снисходительности.
-- Я не знаю, миледи... цѣль моего прихода такъ незначительна, что я не смѣю садиться и удерживать васъ; я... я не досталъ тѣхъ писемъ, о которыхъ имѣлъ честь недавно говоритъ вамъ.
-- Неужели вы за тѣмъ только и пришли, чтобь сказать мнѣ это.
-- Собственно за тѣмъ, миледи.
Мистеръ Гуппи, кромѣ унынія, неудачи въ ожиданіяхъ и безпокойства, поставленъ еще въ болѣе затруднительное положеніе роскошью и красотой ея наружности. Миледи вполнѣ знаетъ, какое вліяніе производитъ ея наружность; она слишкомъ долго изучала ее, чтобъ не умѣть воспользоваться всѣми ея выгодами. Въ то время, какъ она спокойно и холодно смотритъ на мистера Гуппи, онъ не только сознается внутренно, что ему нѣтъ никакой возможности проникнуть въ ея мысли, но что онъ съ каждой минутой болѣе и болѣе отдаляется отъ нея.
Она не станетъ говорить, это ясно; поэтому онъ долженъ говорить.
-- Короче сказать, миледи,-- говоритъ мистеръ Гуппи, какъ воръ, медленно сознающійся въ своемъ преступленіи:-- человѣкъ, отъ котораго я надѣялся получить эти письма, внезапно кончилъ свою жизнь, и... и...