-- Разумѣется,-- отвѣчала Кадди.-- Такимъ образомъ, они упражняются въ танцованіи столько времени, сколько приходится, смотря по занятіямъ другихъ учениковъ. Они танцуютъ въ академіи и въ нынѣшнее время года мы устраиваемъ кадрили всякое утро, часовъ въ пять.
-- Вотъ дѣятельная-то жизнь, признаюсь!-- воскричала я.
-- Увѣряю васъ, моя милая,-- отвѣчала Кадди съ улыбкой:-- когда приходящіе ученики звонятъ поутру въ колокольчикъ у нашей двери (звонокъ устроенъ въ нашей комнатѣ, чтобы не безпокоить стараго мистера Торвидропа) и когда я, поднявъ окно, гляжу, какъ они стоятъ на крыльцѣ со своими башмаками подъ мышками, они мнѣ напоминаютъ всегда трубочистовъ.
Все это представляло мнѣ ремесло молодыхъ супруговъ въ чрезвычайно оригинальномъ свѣтѣ. Кадди съ удовольствіемъ видѣла, что разговоръ ея меня занялъ, и потому со всею свойственной ей словоохотливостью сообщила мнѣ подробности собственныхъ занятій.
-- Видите-ли, моя милая, для сбереженія денегъ, мнѣ пришлось выучиться немножко играть на фортепьяно и даже на скрипкѣ и, безъ сомнѣнія, я должна заниматься этими двумя инструментами точно такъ же, какъ и другими отраслями нашего ремесла. Если бы мама была не такова, какова на самомъ дѣлѣ, то я могла давно бы пріобрѣсти нѣкоторыя музыкальныя познанія. Но между тѣмъ я никогда не училась музыкѣ, и занятія ею, признаться, на первый разъ нѣсколько приводятъ меня въ отчаяніе. Но у меня хорошій слухъ, и я привыкла къ усидчивой работѣ; этимъ я обязана рѣшительно мама, должно сознаться; а вы знаете, Эсѳирь, что гдѣ есть твердая воля, тамъ есть и дорога.
Произнося эти слова, Кадди сѣла, смѣясь, за маленькое дребезжащее фортепьяно и дѣйствительно пробряцала какой-то кадриль, съ большимъ одушевленіемъ. Потомъ, съ видомъ простосердечнаго удовольствія и нѣсколько покраснѣвъ, она встала со стула и, смѣясь сама надъ собою, сказала:
-- Не смѣйся, Кадди, ты добрая дѣвушка!
Я сначала готова была заплакать при звукахъ ея музыки, но удержалась. Я ободряла ее и хвалила отъ всего сердца; потому что я дѣйствительно была убѣждена, что, хотя Кадди жена танцовальнаго учителя, и хотя предѣломъ ея честолюбивыхъ видовъ было самой сдѣлаться учительницею танцеванья, во всякомъ случаѣ она показала много естественной, здравой, привлекательной охоты къ занятіямъ и терпѣнія, что все, взятое вмѣстѣ, стоило какой нибудь филантропической миссіи.
-- Милая моя,-- сказала Кадди отъ полноты сердца:-- вы не можете себѣ представить, какъ вы меня обрадовали. Вы не повѣрите, какъ многимъ я вамъ обязана. Какія перемѣны въ моемъ хозяйствѣ и во мнѣ самой! Помните, какъ, садясь за роботу надъ моимъ приданымъ, я была неловка и неповоротлива? Кто бы подумалъ тогда, что со временемъ я буду учить добрыхъ людей танцованію; кто бы вообразилъ себѣ все возможное и невозможное, случившееся со мною!
Мужъ Кадди, который уходилъ, пока мы болтали такимъ образомъ, теперь воротился, приготовляясь упражнять своихъ учениковъ въ танцевальной залѣ, и Кадди объявила мнѣ, что онъ теперь можетъ поступить въ мое полное распоряженіе. Но мнѣ еще рано было ѣхать, и я съ удовольствіемъ сказала ей это, потому что мнѣ жаль было бы увезти ее тогда. Поэтому мы всѣ трое отправились къ ученикамъ и я въ числѣ другихъ также приняла участіе въ танцахъ.