Миледи отнимаетъ руку, поворачиваетъ свое блѣдное лицо къ адвокату, когда идетъ онъ къ дверямъ, и въ ту минуту, когда хочетъ отворить ихъ, она еще разъ останавливаетъ его.

-- Вы намѣрены еще остаться въ этомъ домѣ? Я слышала, что вы занимались въ библіотекѣ. Вы идете опять туда же?

-- Только за шляпой. Я иду домой.

Она кланяется скорѣе глазами, чѣмъ головой, такъ легко ея движеніе и такъ изысканно. Мистеръ Толкинхорнъ выходитъ. По выходѣ изъ комнаты онъ смотритъ на часы и сомнѣвается въ вѣрности ихъ на минуту, или около того. На лѣстницѣ стоятъ великолѣпные часы, замѣчательные, что не всегда случается съ великолѣпными часами, по своей точности. "Что вы скажете?-- спрашиваетъ мистеръ Толкинхорнъ, обращаясь къ нимъ.-- посмотримъ, что вы скажете?"

О, если бы они сказали: "не ходи домой!" Какими бы знаменитыми часами были они съ этой минуты, еслибъ сказали въ ту ночь изъ всѣхъ ночей, пересчитанныхъ ими, этому старому человѣку изъ всѣхъ молодыхъ и старыхъ людей, которые когда-либо останавливались передъ ними: "не ходи домой!" Своимъ рѣзкимъ чистымъ звономь они бьютъ три-четверти восьмого и снова, продолжаютъ тикать. "Эге! Да вы хуже, чѣмъ я думалъ о васъ -- говоритъ мистеръ Толкинхорнъ, упрекая свои часы.-- Двѣ минуты разницы! При такомъ ходѣ вы не годитесь для меня!" Какимъ бы добромъ отплатили эти часы за зло, еслибъ въ отвѣтъ ему протикали: "не ходи домой!"

Онъ выходитъ на улицы, идетъ по нимъ, закинувъ руки навалъ, подъ тѣнью высокихъ домовъ, у большой части которыхъ всѣ тайны, затруднительныя обстоятельства, заложенныя имѣніи, щекотливыя дѣла всякаго рода схоронены подъ его старымъ чернымъ атласнымъ жилетомъ. Онъ въ особенномъ довѣріи даже у самыхъ кирпичей и извести. Высокія дымовыя трубы сообщаютъ ему по секрету фамильныя тайны. Но, несмотря на то, никто изъ нихъ не подастъ ему голоса, не прошепчетъ ему: "не ходи домой!"

Среди суматохи и движенія многолюднѣйшихъ улицъ, среди треска, звяканья и шума множества экипажей, множества ногъ множества голосовъ, при яркомъ потокѣ лучей свѣта, льющихся на него изъ магазиновъ, при западномъ вѣтрѣ, дующемъ на него, при толпѣ народа, тѣснящей его, обстоятельства безъ всякаго сожалѣнія принуждаютъ его идти впередъ по своей дорогѣ, и ничто не встрѣчаетъ его предостерегающимъ шопотомъ: "не ходи домой!"

Онъ приходитъ, наконецъ, въ свою мрачную комнату, зажигаетъ свѣчи, осматривается кругомъ, бросаетъ взгляда наверхъ и видитъ римлянина, указывающаго съ потолка, но и въ рукѣ римлянина нѣтъ сегодня никакого новаго значенія, нѣтъ никакого значенія и въ группѣ купидоновъ, порхающихъ вокругъ него, никто изъ нихъ не подаетъ ему послѣдняго предостереженія: "не входи сюда!"

Ночь лунная; но луна, перейдя за полный фазисъ свой, только что теперь поднимается надъ горизонтомъ Лондона. Звѣзды сіяютъ точно такъ же, какъ онѣ сіяли надъ свинцовыми кровлями Чесни-Воулда. Эта женщина, какъ онъ въ послѣднее время привыкъ называть ее, смотритъ на нихъ изъ окна. Ея душа взволнована; она больна душой и нигдѣ не находить покоя. Огромныя комнаты слишкомъ тѣсны для нея и душны. Тягость ихъ невыносима; она хочетъ прогуляться одна въ ближайшемъ саду.

Слишкомъ своевольная и повелительная во всѣхъ своимъ поступкахъ, чтобъ быть причиной изумленія для тѣхъ, кто окружаетъ ее, эта женщина легко одѣвается и выходитъ на лунный свѣть. Меркурій провожаетъ ее съ ключомъ. Отворивъ калитку, онъ вручаетъ ключи миледи но ея желанію и идетъ назадъ по ея приказанію. Она погуляетъ тутъ недолго, она только хочетъ освѣжить свою больную голову. Быть можетъ, она пробудетъ здѣсь часъ, быть можетъ, больше. Она не нуждается въ провожатомъ. Калитка захлопывается, пружина щелкаетъ, и Меркурій оставляетъ миледи, скрывшуюся подъ густую тѣнь группы деревьевъ.