Простить его! Она прощаетъ его отъ всего сердца и отъ всей души. Она всегда прощала его. Она говоритъ ему, что въ своемъ духовномъ завѣщаніи, написанномъ уже много лѣтъ тому назадъ, она называла его своимъ любимымъ сыномъ Джорджемъ. Она никогда и ничего не думала о немъ дурного -- никогда! Еслибъ она умерла безъ этого счастія -- безъ счастія увидѣться съ нимъ, о, она теперь ужъ женщина старая и, слѣдовательно, нельзя разсчитывать на долголѣтіе... она, еслибъ была въ памяти, благословила бы его съ послѣднимъ вздохомъ, благословила бы какъ своего возлюбленнаго сына Джорджа.

-- Матушка, я былъ непочтителенъ къ вамъ, я причинилъ вамъ столько горестей, и за это я получилъ мою награду. Впрочемъ, въ послѣдніе годы я имѣлъ какую-то неопредѣленную цѣль. Когда я оставилъ домъ, такъ я не заботился... мнѣ казалось, я не слишкомъ заботился о томь, что оставляю его; я ушелъ отъ васъ и, очертя голову, записался въ солдаты, стараясь убѣдить себя, что рѣшительно ни о комъ не забочусь, рѣшительно ни о комъ, и что никто не заботился и обо мнѣ.

Кавалеристъ отеръ себѣ глаза и положилъ въ сторону платокъ; но въ его обыкновенной манерѣ выражаться и держать себя, въ его смягченномъ тонѣ голоса, прерываемомъ отъ времени до времени полу подавленнымъ вздохомъ, замѣтна необыкновенная перемѣна.

-- Вотъ я и написалъ домой строчку, какъ вамъ это извѣстно; написалъ съ тѣмъ, чтобы сказать, что я поступилъ въ солдаты подъ другимъ именемъ и что ушелъ съ полкомъ за границу. За границей я хотѣлъ было написать еще годъ спустя, когда хорошенько поодумаюсь. Прошелъ годъ, и я отложилъ до другого; прошелъ другой, и я отложилъ еще на годъ; да, кажется, и пересталъ, наконецъ, много думать объ этомъ. Такимъ образомъ, откладывая съ году на годъ, въ теченіе десятилѣтней службы, я началъ старѣть и спрашивать себя: да зачѣмъ же я стану писать?

-- Я ни въ чемъ не виню тебя, мой сынъ; но не облегчить мою душу, Джорджъ, не написать словечка твоей любящей матери, которая тоже старѣла съ каждымъ днемъ!..

Эти слова снова разстраиваютъ кавалериста; но онъ подкрѣпляетъ себя, сильно и звучно откашливаясь.

-- Да проститъ мнѣ небо, если я думалъ, что, написавъ о себѣ, я доставлю вамъ хотя маленькое утѣшеніе. Вы были такъ уважаемы всѣми. Мой братъ, какъ мнѣ случалось отъ времени до времени видѣть изъ газетъ, успѣвалъ въ жизни и становился извѣстнымъ. Наконецъ, я драгунъ, бездомный, неосновательный, не устроившій себя, какъ брата, но разстроившій, пренебрегшій всѣми ожидавшими меня выгодами, забывшій всѣ пріобрѣтенныя познанія, ничего не собиравшій, ничего кромѣ того только, что дѣлало меня совершенно никуда и ни на что негоднымъ. Стоило ли послѣ этого извѣщать о себѣ? Пропустивъ столько времени, что вышло бы хорошаго изъ этого? Худшее для васъ миновало, матушка. Я узналъ тогда (будучи уже мужчиной), какъ вы оплакивали меня, сокрушались о мнѣ, молились о мнѣ; скорбь ваша прошла, или по крайней мѣрѣ она утихла, и я остался въ вашихъ воспоминаніяхъ въ лучшемъ видѣ, чѣмъ я былъ.

Старушка печально качаетъ головой и, взявъ одну его могучую руку, нѣжно кладетъ ее къ себѣ на плечо.

-- Я не говорю, что это было дѣйствительно такъ; но я старался убѣдить себя, что это такъ. Я сію минуту сказалъ, что бы могло выйти хорошаго изъ этого? Правда, могло бы выйти и хорошее, но только для меня -- вотъ это-то меня и удерживало. Вы бы отыскали меня; вы бы выхлопотали мнѣ отставку; взяли бы меня въ Чесни-Воулдъ, свели бы меня съ моимъ братомъ и со всѣмъ семействомъ брата; вы бы старались дѣлать для меня все лучшее, сдѣлать изъ меня почтеннаго гражданина. Но какими бы глазами стали смотрѣть на меня вы и всѣ родные, когда я самъ на себя смотрѣлъ съ пренебреженіемъ? Какимъ бы образомъ стали вы обращать вниманіе на празднаго драгуна, который былъ для васъ бременемъ и позоромъ, который былъ въ тягость самому себѣ, былъ позоромъ въ своихъ собственныхъ глазахъ, кромѣ только тѣхъ случаевъ, когда онъ находился въ рукахъ дисциплины? Какимъ бы образомъ я сталъ смотрѣть въ лицо дѣтей моего брата и имѣть притязаніе на право служить имъ примѣромъ -- я, бродяга, который мальчишкой убѣжалъ изъ-подъ родительскаго крова и отравилъ жизнь своей матери скорбью и несчастіемъ? "Нѣтъ, Джорджъ!" Вотъ мои слова, матушка, когда я представлялъ себѣ все это: "Ты самъ постлалъ себѣ постель, такъ самъ и спи на ней".

Мистриссъ Ронсвелъ выпрямляетъ свой величавый станъ и, преодолѣваемая чувствомъ материнской гордости, киваетъ головой старой бабенкѣ, какъ будто говоря ей: "Я вѣдь говорила вамъ!" Старая бабенка облегчаетъ свои чувства и доказываетъ свое участіе въ разговорѣ, сдѣлавъ своимъ зонтикомъ довольно сильный толчокъ въ плечо кавалериста; она повторяетъ это отъ времени до времени въ видѣ нѣжнаго напоминанія и, послѣ каждаго изъ убѣдительныхъ толчковъ, прибѣгаетъ къ выбѣленной стѣнѣ и сѣренькому салопу.