Морозная ночь проходитъ, начинается разсвѣтъ, и почтовая коляска мчится въ утреннемъ туманѣ какъ призракъ коляски, отшедшей изъ этого міра. Она мчится, окруженная призраками деревьевъ и живыхъ изгородей, медленно исчезающихъ и уступающихъ мѣсто дѣйствительностямъ дня. Но вотъ коляска въ Лондонѣ, путешественницы выходятъ изъ нея -- старая домоправительница печальная и смущенная, мистриссъ Бэгнетъ совершенно свѣжая и спокойная, какой она была бы, еслибъ слѣдующій пунктъ ея поѣздки, безъ всякихъ перемѣнъ и остановокъ, былъ мысъ Доброй Надежды, островъ Вознесенія, Гонгъ-Конгъ, или всякая другая военная станція.
Но когда онѣ отправились въ тюрьму, гдѣ заключенъ кавалеристъ, старушка-леди, поправляя свое сиреневое платье, принимаетъ на себя невозмутимое спокойствіе, что составляетъ между прочимъ необходимую принадлежность того платья. Она кажется въ эту минуту удивительно серьезной, аккуратной и прекрасной статуей изъ китайскаго фарфора, несмотря, что сердце ея сильно бьется и ея платокъ приходитъ въ болѣе сильное движеніе, чѣмъ случалось ему приходить въ теченіе многихъ лѣтъ при воспоминаніи матери о ея своенравномъ сынѣ.
Приближаясь къ комнатѣ Джорджа, онѣ видятъ, что дверь въ нее отворена и изъ нея выходитъ тюремщикъ. Мистриссъ Бэгнетъ проворно дѣлаетъ знакъ, упрашивая его не говорить ни слова. Кивнувъ головой въ знакъ согласія, онъ пропускаетъ ихъ и запираетъ дверь.
Такимъ образомъ Джорджъ, писавши что-то за столомъ, воображаетъ, что сидитъ одинъ одинешенекъ и, углубясь въ размышленія, не отрываетъ глазъ отъ письма. Старая домоправительница смотритъ на него, и усиленное движеніе рукъ ея подтверждаетъ всѣ догадки мистриссъ Бэгнетъ. Увидѣвъ мать и сына вмѣстѣ и имѣя о нихъ предварительныя свѣдѣнія, она нисколько теперь не сомнѣвается въ ихъ родственныхъ отношеніяхъ.
Ни шорохъ платья домоправительницы, ни ея жесты, ни слова не измѣняютъ ей. Она стоитъ и смотритъ на него, пишущаго и не сознающаго столь близкаго присутствія своей матери, и только движеніемъ рукъ выражаетъ свое душевное волненіе. Это движеніе весьма краснорѣчиво, весьма, весьма краснорѣчиво. Мистриссъ Бэгнетъ совершенно понимаетъ его. Оно говоритъ о благодарности, о радости, о печали, о надеждѣ, о неизмѣнной материнской любви, лелѣемой безъ всякой взаимности съ тѣхъ поръ, какъ этотъ вполнѣ возмужалый человѣкъ былъ еще отрокомъ; оно говоритъ о лучшемъ сынѣ, но менѣе любимомъ, и объ этомъ сынѣ, любимомъ нѣжно и съ гордостью; оно говоритъ такъ трогательно, что глаза мистриссъ Бэгнетъ наполняются слезами, и чистыя, и блестящія онѣ катятся по ея загорѣлому лицу.
-- Джорджъ Ронсвелъ! О, мой милый сынъ, взгляни на меня!
Испуганный кавалеристъ вскакиваетъ съ мѣста, обнимаеть мать и падаетъ передъ ней на колѣни. Подъ вліяніемъ ли поздняго раскаянія, или подъ вліяніемъ воспоминанія о раннихъ годахъ своей жизни, проведенныхъ подъ кровомъ матери, которая такъ неожиданно явилась передъ нимъ, онъ складываетъ свои руки, какъ складываетъ ихъ дитя, читая молитвы, и, поднявъ ихъ къ груди матери, склоняетъ голову и плачетъ.
-- Мой Джорджъ, мой неоцѣненный сынъ! Всегдашній мой любимый сынъ, любимый сынъ и теперь, гдѣ ты былъ въ теченіе этихъ долгихъ и тяжкихъ лѣтъ? Сдѣлался такимъ мужчиной, сдѣлался такимъ прекраснымъ, сильнымъ человѣкомъ! Сдѣлался совершенно такимъ человѣкомъ, какимъ бы долженъ быть онъ, еслибъ Богу угодно было продлить его вѣкъ!
Вопросы съ одной стороны и отвѣты съ другой -- какъ-то не вяжутся. Во все это время старая бабенка, отойдя въ сторону, облокачивается одной рукой на выбѣленную стѣну, кладетъ на нее свое честное лицо, утираетъ глаза своимъ заслуженнымъ сѣренькимь салопомъ и находится въ полномъ удовольствіи, какъ самая добрая душа.
-- Матушка,-- говоритъ кавалеристъ, когда оба они успокоились:-- прежде всего простите меня! О, какъ я нуждаюсь въ вашемъ прощеніи.