Домоправительница оглядывается кругомъ и отвѣчаетъ шопотомъ, обличающимъ сильную боязнь:
-- Миледи, я никому ни слова не сказала объ этомъ письмѣ; я не вѣрю тому, что тутъ написано; я знаю, что это не можетъ быть правдой; я совершенно увѣрена, что эта неправда. Но мой сынъ въ опасности, и вы, вѣроятно, имѣете столько сердца, чтобъ пожалѣть его. Если вамъ извѣстно что-нибудь, о чемъ никто еще не знаетъ, если вы имѣете какія-нибудь подозрѣнія, если вы имѣете путь къ открытію преступленія и причину хранить это въ тайнѣ, о, миледи, миледи, подумайте обо мнѣ, преодолѣйте эту причину и откройте тайну! Я полагаю, что вамъ не. трудно сдѣлать это. Я знаю, вы не жестокая леди: но вы живете и поступаете по своему, не сообразуясь съ условіями свѣта; вы не сближаетесь съ своими друзьями, и всякъ, кто восхищается вами... а восхищаются вами всѣ безъ изъятія, какъ прекрасной и элегантной леди... знаетъ, что вы держите себя далеко отъ нихъ, какъ отъ людей, которыхъ нельзя допускать къ себѣ близко. Миледи, можетъ быть, вы, управляемые благородной гордостью или гнѣвомъ, пренебрегаете, объявить то, что вамъ извѣстно. Если это правда, ради Бога, умоляю васъ, вспомните о вѣрной слугѣ, которой вся жизнь проведена была въ этой фамиліи, фамиліи, которую она искренно любитъ, смягчитесь и помогите моему сыну оправдаться! Миледи, добрая миледи! (старая домоправительница убѣждаетъ съ непритворнымъ чистосердечіемъ):-- я занимаю въ обществѣ такое низкое мѣсто, а вы отъ природы поставлены такъ высоко и такъ далеко отъ насъ, что, конечно, вы не можете понять, какъ я безпокоюсь за мое дѣтище; но я такъ безпокоюсь за него, что нарочно пріѣхала сюда и рѣшилась просить васъ и умолять: не презирайте насъ ничтожныхъ и, если можно, окажите намъ справедливость въ такое страшное время!
Леди Дэдлокъ, не сказавъ не слова, поднимаетъ ее и беретъ письмо изъ ея руки.
-- Могу ли я прочитать его?
-- Я нарочно затѣмъ пріѣхала, сюда, миледи; я полагала, что вы откроете путь къ оправданію моего сына.
-- Право не знаю, что могу я сдѣлать для него. Кажется, ничего такого не скрываю, что могло бы повредить вашему сыну. Я не думала обвинить его.
-- Миледи, быть можетъ, вы еще болѣе пожалѣете его, прочитавъ это письмо и принявъ въ соображеніе, что его невинно обвиняютъ.
Старая домоправительница оставляетъ ее съ письмомъ въ рукѣ. Въ самомъ дѣлѣ, она отъ природы не жестокая леди, и было время, когда видъ такой почтенной женщины, умоляющей ее съ такой сильной горячностью, пробудилъ бы въ ней величайшее состраданіе. Но такъ давно пріучившая себя подавлять всякіе порывы души своей, съ такимъ пренебреженіемъ смотрѣть на житейскія дѣйствительности, такъ долго сбиравшая свѣдѣнія для собственныхъ своихъ цѣлей, въ той губительной школѣ, которая заглушаетъ всѣ врожденныя чувства, которая подводить подъ одну форму и покрываетъ какимъ-то мертвеннымъ блескомъ хорошее и худое, чувствующее и не чувствующее, одушевленное и неодушевленное, она до сихъ поръ подавляла даже удивленіе.
Она вскрываетъ письмо. На листѣ чистой бумаги разложена печатное описаніе объ открытіи убитаго, въ то время, какъ онъ лежалъ на полу, прострѣленный въ сердце, и видъ этимъ подписано имя миледи съ прибавленіемъ слова "убійца".
Письмо выпадаетъ изъ ея руки. Долго ли бы пролежало оно на полу, ей неизвѣстно; но оно лежитъ на томъ мѣстѣ, куда упало, даже и въ то время, когда передъ ней стоить лакей и докладываетъ о молодомъ человѣкѣ, но имени Гуппи. Слова этого доклада, вѣроятно, повторены были нѣсколько разъ, потому что они звучатъ еще въ ея ушахъ прежде, чѣмъ она начинаетъ понимать ихъ значеніе.